СТЕНОГРАММА
сценического эксперимента № 9
«Оправдания Шульгина по делу «Треста» в июле 1927 года»
ДЕЙСТВУЩИЕ ЛИЦА
Василий Витальевич Шульгин (исп. Борис Герш)
Павел Николаевич Милюков (исп. Альфред Штейнбреннер)
Александр Иванович Гучков (исп. Марк Кошт)
МИЛЮКОВ. Василий Витальевич, милостивый государь! Извольте нам дать разъяснения по этой позорной, позорнейшей истории с «Трестом»!
ГУЧКОВ. И степень вашей вины мы тоже хотим установить.
ШУЛЬГИН. Я как раз и собирался, господа — вы ведь мне и рта раскрыть не дали! Да, я виновен в наивности, невероятной для политика. Я думаю закончить с политической деятельностью: мне неприлично после всего случившегося… Но я ведь ничего не скрывал, более того, сразу после того, как узнал, что «Трест» был провокацией ГПУ, решил об этом заявить публично! Владимир Львович[96] меня опередил на пару недель…
ГУЧКОВ. А знаете, в вашем наряде вас несложно перепутать с советским ответственным работником! Невольно закрадываются мысли…
ШУЛЬГИН. Свой наряд я надел с нарочитой целью доставить вам то же сомнительное удовольствие, которое при моём виде испытали жители Советской Республики в прошлом году. Ах, вам не посчастливилось наблюдать меня в моём костюме старого еврея из Гомеля! Мыслей про мой тайный сионизм у вас, случаем, не закрадывается?
МИЛЮКОВ. Будем справедливы: этот «наряд» служил просто мимикрией, которая, быть может, сохранила Василию Витальевичу жизнь. А кто-то менее удачливый с жизнью, увы, простился!
ШУЛЬГИН. Вы, может быть, меня вините в том, что я стал чекистским азефом? Платным, чего доброго?
МИЛЮКОВ (опешив). Помилуй Бог, Василий Витальевич!
ШУЛЬГИН. Я тоже рисковал жизнью, Павел Николаевич! Вам показалось, что моя поездка в Большевизию была увеселительной прогулкой?
ГУЧКОВ. Да, вы рисковали! Вы рисковали — по личным мотивам, — а не имели права этого делать! Вы ходили по самому краю! Что, если ГПУ схватило бы вас и пытками вынудило бы заявить какую-нибудь мерзость?
ШУЛЬГИН (спокойно). Я это предвидел. Я перед отъездом передал Леониду Аристарховичу Артифаксу письмо, которое просил опубликовать, если бы со мной случилась такая неприятность.
МИЛЮКОВ. То есть вы не поверили Фёдорову-Якушеву до конца? Ну вот, а говорите про свою наивность. Итак, вы всерьёз предполагали возможность — ареста, пыток? Вы отчаянный человек… По-вашему получается, что вас выпустили по распоряжению…
ШУЛЬГИН… Лично Дзержинского.
МИЛЮКОВ… Чтобы — что? Продолжать уверять эмиграцию в существовании русских монархистов? Связывать нам руки, водить нас за нос?
ШУЛЬГИН. Нет, не только! Для того, чтобы человек, которому пока ещё верит эмиграция, вслух произнёс это новое для нас слово, слово о том, что Россия — жива!
МИЛЮКОВ. Читаем между строк: жива при большевиках. И вы, значит, не побоялись поставить на кон своё доброе имя — всё только ради того, чтобы произнести это новое слово?
ШУЛЬГИН. Выходит, так.
ГУЧКОВ. Может быть, вы и с Лениным предлагаете нам обняться и запечатлеть на его губах поцелуй примирения? Или кто у них там теперь в чести — с товарищем Троцким?
ШУЛЬГИН. С Лениным я никогда не предлагал обняться, но — я стыжусь и страшусь это выговорить! — что же делать, если он оказался прагматичней, умней, дальновидней, чем здесь сидящие! И, как обнаружила новая экономическая политика, более последовательным сторонником частной инициативы, чем опять-таки вы, господа! Между прочим, вы знаете, что у меня действительно имелся шанс увидеть Троцкого? Александр Александрович, правда, в последний момент испугался нас знакомить…
ГУЧКОВ. Потрясающие слова.
МИЛЮКОВ (иронично). Уж не вас ли послушал Ульянов, господин Шульгин, перед тем, как он круто заложил руль направо?
ШУЛЬГИН (невозмутимо). Может быть. В конце концов, он вроде бы читал мой «Тысяча девятьсот двадцатый» и, говорят, даже хвалил…
ГУЧКОВ. А то как же. Вы, получается, пророк и провидец, а мы — политические неудачники… Вас винят, Василий Витальевич, совсем не в сознательной провокации! На вас пока ещё никто не ставит клеймо Азефа! Но неужели вы, с вашим опытом, с вашей, как утверждаете, да и вроде бы выходит так, прозорливостью, не могли сообразить, в какое положение ставите Петра Николаевича[97]! Не могли понять, что ваш авторитет привлечёт к этой кровавой фата-моргане новых людей, которые сгинут в чекистских застенках!
ШУЛЬГИН. Пётр Николаевич никак не замешан: в «Трёх столицах» я даю понять, что он не только был против моей поездки, но и якобы вообще о ней не знал.
МИЛЮКОВ. Но он ведь знал?
ШУЛЬГИН. Знал — и пробовал отговорить. Уж, надеюсь, вы простите мне эту невинную ложь: нельзя ведь меня одновременно винить в том, что я пытаюсь бросить тень на одно из наших «живых знамён», и в том, что я лгу про его незнание! Что же до дутости «Треста»… господа, вы и здесь ошибаетесь!
ГУЧКОВ (опешив). Как это?
МИЛЮКОВ. Вы нам это говорите после телеграммы Захарченко-Шульц?
ШУЛЬГИН. Да, после телеграммы — и буду, наверное, утверждать до конца своих дней! Что до этой телеграммы — вы хоть помните, что она была получена три месяца назад? Опперпут даже Марии Владиславовне отводил глаза до недавнего времени! Лишь верхушка «Треста» была перевербована ГПУ — и само слово «перевербована» не отвечает существу дела. Был ли перевербован Якушев? «Надет на крючок», «скован по рукам и ногам» — вот более точные выражения, но в его искренности я не сомневаюсь ни секунды! Господа, Якушев — монархист!
МИЛЮКОВ. Большевик-монархист.
ШУЛЬГИН. Именно.
ГУЧКОВ. Чекист-монархист.
ШУЛЬГИН. Если хотите, да.
ГУЧКОВ. Всё, вами сказанное, заставляет сомневаться, конечно, не в вашей порядочности, но в вашем душевном здоровье — это точно.
ШУЛЬГИН. Я так и знал, что вы в нём усомнитесь… Господа, позвольте же объяснить! Тут уже несколько раз помянули Азефа. А не желает ли никто сравнить игру всей Монархической партии и её руководителей — с игрой Мордко Богрова? Якушев в ваших глазах — марионетка ГПУ. Так ведь и убийца Петра Аркадьевича[98] ради достижения своей гнусной цели стал сотрудником Охранного отделения! Само собой, покойный Опперпут — провокатор…
ГУЧКОВ. Как — покойный? Когда он умер?
ШУЛЬГИН. В прошлом месяце.
МИЛЮКОВ. Где? При каких обстоятельствах?
ШУЛЬГИН. В Витебской губернии недалеко от государственной границы, при попытке покинуть страну, в перестрелке с ГПУ, после неудавшегося поджога общежития чекистов на Малой Лубянке. Мария Владиславовна погибла тоже.
Молчание.
ШУЛЬГИН. Откровенные, идейные провокаторы всё же не поджигают общежития своих соратников, не так ли?
МИЛЮКОВ (с неудовольствием). Вы так любите, Василий Витальевич, говорить очевидности, да ещё и облекать их в формы риторических вопросов… Ваш стиль, должен вам сказать, делает сущей мукой чтение ваших сочинений для умного читателя! Он уже всё давно понял, а вы ещё десять раз ему повторите!
ШУЛЬГИН. Но всё же, господа: меня винят в огрехах стиля или в том, что я заманивал несчастных идейных монархистов в чекистскую ловушку?
Гучков и Милюков переглядываются и пожимают плечами.
МИЛЮКОВ. Вас… будут судить новые поколения, Василий Витальевич. Те, кто получит доступ к архивам, те, кто, наконец, разберётся в этой путаной истории…
ГУЧКОВ… В которой сам дьявол ногу сломит.
МИЛЮКОВ. Вы — безнадёжный донкихот! Вы — романтик на грани безумия! Вы, простите, юродивый Белой идеи!
ГУЧКОВ (вздыхая)… А юродивых не судят. Грешно!
МИЛЮКОВ. Это не про вас ли»… Но чёрт сидит в тебе, Шульгин» писал покойный[99] Пуришкевич? Не сочтите за личный выпад, но что-то есть в вас в глубочайшей степени непонятное, мистическое и… отвратное для рационального человека!
Шульгин отвечает ему насмешливым поклоном, приложив руку к сердцу.
ГУЧКОВ (с тяжёлым вздохом). Чёрт сидит в нас всех, Павел Николаевич. Или, что уж точно, какая-то болезнь, какое-то глубокое неблагополучие, и здесь не нам перекладывать с больной головы на здоровую… Василий Витальевич, благодарим вас за данные разъяснения!
