Наше обсуждение прервал звонок. Звонила Ада, которая, едва я успел принять вызов, едва не закричала в трубку:
«Андрей Михайлович! Деканат не даёт мне ведомости!»
— Любой староста, — рассказывал мой собеседник, — имеет право взять зачётную ведомость, чтобы передать её преподавателю конкретного курса, а после, заполненную, вернуть в деканат. Ведь старосты мыслятся некими младшими помощниками педагога, на что ещё они нужны? Поэтому случай действительно был сверхобычным. Провожаемый всеми своими юными коллегами, которые высыпали в коридор, я молча оделся и сообщил им, что ухожу на факультет. Иван ответил, что с моего позволения объявляет тогда обеденный перерыв.
Ада и Марк стояли в коридоре напротив деканата и о чём-то яростно шептались. Прекратив их спор, я попросил девушку идти вместе со мной, энергично вошёл в деканат и задал вопрос: почему староста сорок первой группы не может получить на руки ведомость по предмету?
Секретарь некоторое время озадаченно нас рассматривала, переводя взгляд с меня на Аду и обратно, прежде чем нашлась:
«Видите ли, Андрей Михайлович, это с вашей кафедры поступила такая… просьба! Ангелина Марковна мне сказала, что группа переведена в разряд творческой лаборатории, поэтому сдаёт зачёты в особом порядке!»
Сказанное звучало очень странно, ведь первым зачётом, стоявшим у группы во вторник, была, как вы помните, «История цивилизаций» — предмет, который на нашем факультете читали педагоги другой кафедры. Как же наша кафедра могла распоряжаться судьбой чужих курсов? Я, конечно, озвучил свою мысль вслух, и секретарь — нестарая ещё и не сказать чтобы глупая женщина — честно призналась мне: она не знает, почему начальник одного структурного подразделения влез в дела другого, и что делать, тоже не знает!
Ожидаемо я спросил, на месте ли декан факультета, и, получив подтверждение, попросил о нас доложить. Через минуту нас пригласили в кабинет Яблонского.
Сергей Карлович почти радушным жестом предложил нам с Адой садиться. Я кратко рассказал о случившемся и, осмелев, прибавил: как же нам работать, если каждую ведомость группы сто сорок один мне придётся добывать с боем? Ни сил на это нет, ни просто времени: неумолимо приближается конец месяца и необходимость представить текст известного объёма, а мы ещё только на середине пути!
Яблонский покивал, задумчиво поджав губы.
«Да, нехорошо, нехорошо… — согласился он. — Только, помнится, уговор именно по этому предмету был, что зачёт группе поставят на основе конспектов занятий?»
«Конспекты у меня с собой!» — с живостью отозвалась Ада и, достав из своей большой чёрной сумки стопку тетрадей, положила их на стол. Видимо, успела собрать когда-то ещё раньше. Какая умница! Что ж, она была хорошей старостой своей группы, кто бы спорил…
Сергей Карлович, чуть подняв брови, взял самую первую тетрадку и неспешно перелистал её.
«Разумеется, это недоразумение, — пробормотал он, как бы отвечая на мой повисший в воздухе вопрос. — И Суворина, конечно, не имела права — что ещё за распоряжения в обход меня на моём факультете? Но причины лежат на поверхности, потому что разозлить человека несложно: все мы люди немолодые, слегка изношенные… Скажите, Альберта — вы же Альберта? Скажите, милочка: а что вам известно про этот новомодный студенческий рейтинг преподавателей? Не знаете ли вы паче чаяния, откуда у этой инициативы растут ноги?»
Ада густо покраснела.
«Конечно, знаю, Сергей Карлович, — ответила она сдавленным голосом. — Это я автор».
Что заставило её признаться сразу? Принципиальность, полагаю! Мужество, бесстрашие, неготовность стыдиться за то, что она считала хорошим и правильным.
«Вот как? — даже не очень удивился декан. — А я, признаться, и в прошлый четверг, когда собрал старост четвёртого курса, что-то такое от вас почувствовал, некие флюиды… И, уж если речь зашла про тот день, позвольте спросить: «демонстрацию» — тоже вы организовали?»
Ада кивнула. Краска уже отхлынула от её лица, теперь она была бледней обычного. Левую ладонь девушка сжала в кулак и обхватила её правой. Жест не укрылся от Яблонского, который заметил почти добродушно:
