«Неужели вам надо просить нашего общего позволения?» — поразился Алёша (при этом он, правда, как-то опасливо скосился на Марту, будто ожидая, что именно она и будет против). А Марта действительно глядела на мою аспирантку во все глаза.
«Ну, подумай сам! — возразила Ада. — Конечно, надо! Царь не может делать, что ему захочется, он принадлежит народу! Но польза тоже есть: от царя нужно отвести подозрения в… сами знаете, в чём! Анастасия Николаевна, билеты на концерт у вас на руках? Отдайте их царю и возвращайтесь на факультет, на кафедру! — уверенно распорядилась она. — Андрей Михалыч придёт туда же спустя двадцать минут и при всех, публично, пригласит вас на этот концерт, который начнётся сегодня в шесть часов вечера! Нам вообще-то неважно, во сколько он будет, — пояснила она, — но важно, чтобы каждый услышал, что в это время Могилёв находился на концерте вместе с симпатичной девушкой и, значит, не мог дёргать за ниточки своих миньонов, да и вообще ни к чему не причастен! Хорошо я сообразила?»
«Пять баллов тебе», — усмехнулся Марк.
«А по шкале, предложенной братьями Стругацкими в «Трудно быть богом», получаешь девять деци-рэб из десяти», — добавил Иван.
«Почему девять, а не десять?» — почти обиженно уточнила Ада.
«Потому, — пояснил «начштаба», — что вы все — просто дети по сравнению с настоящими мастерами аппаратной интриги, с которыми собрались тягаться. Не преуменьшайте их опыта! На каждую вашу хитрость они могут ответить хитростью в квадрате — ну или, как сказал Бисмарк про Россию, непредсказуемой глупостью».
Предложение отпустить меня было проголосовано и принято большинством. Моя аспирантка при этом юмористически заметила, что лаборатория начинает уже диктовать своим участникам, с кем им встречаться и как вести свою личную жизнь. «Но это ведь не всерьёз, а так — спектакль! — резонно заметила ей Ада. — Если бы вы, Анастасия Николаевна, с Андреем Михайловичем были настоящей парой, мы бы не могли вам ничего запретить, да вы бы нас тогда и не спросили. Правда же?»
Настя открыла рот, чтобы возразить — но, подумав, ничего не сказала.
— Предложенный план, — вспоминал Могилёв, — мы сразу и воплотили в жизнь. Марк предложил Насте «в одну секунду домчать» её до факультета. Моя аспирантка охотно согласилась. Лина предсказуемо отпустила по этому поводу некое саркастическое замечание. Ада тут же обратила к ней бесстрастно-справедливые упрёки: дескать, как ей не стыдно вмешивать свою необоснованную и пошлую мелкобуржуазную ревность в общее дело?
«Стыдно, — согласилась Лина, — а поделать с собой ничего не могу. Я женщина».
«А я, по-твоему, не женщина?» — поразился наш «Керенский».
«А ты — нет, — подтвердила «Коллонтай». И, может быть, чтобы сгладить впечатление от своих слов, прибавила: — Тебе я доверяю, ты — рабочий человек. Знаешь что, Ада? Езжай-ка к Бугорину сегодня вместо меня! Слова не скажу».
Тэд немедленно предложил своей сестре гримировать её под Лину, чтобы затруднить её узнавание. На коротко стриженую голову, заявил «князь Юсупов», прекрасно садится любой парик, а добавить пару штрихов косметики к её бледному лицу — и девушка полностью перевоплотится. Ада немного поотбивалась — ей претила любая театральность, — но сдалась под соединённым девичьим напором, особенно когда сам Альфред неожиданно и весомо высказался в том духе, что эта маскировка может быть целесообразной.
Я, однако, уже уходил и не застал превращения нашей строгой неомарксистки в разбитную девчонку из райцентра, но верю, что мои юные коллеги справились с задачей «на отлично».
Так же отлично, кажется, справился и я с задумкой старосты группы, когда примерно через полчаса явился на кафедру отечественной истории. Я застал четырёх своих коллег: все они столпились вокруг стола заведующей кабинетом, то есть, по сути, вокруг единственного кафедрального компьютера, что-то обсуждая…
Разумеется, могли они изучать, скажем, банальные методические материалы, но меня неприятно кольнула догадка: они заняты ответом профессора Мережкова на письмо Сувориной. Я, однако, запретил себе об этом думать, дав себе слово, что до конца работы над проектом не буду читать этого ответа. Что бы в нём ни содержалось, сказал я себе, все нелицеприятные и обидные слова я заслужил в полной мере.
