— В Бахе, — добавил он, — уже содержится вся музыка будущих двух-трёх веков: и «Патетическая соната», и пафос Чайковского, и изысканность Шопена, и даже, отдалённо, неотмирность Сезара Франка, и всё что угодно! Они — как раскидистые ветви одного дерева, и, хотя было бы кощунственно покушаться на то, чтобы спилить эти ветви, давайте всегда помнить, откуда они выросли! Бах — золотой эталон музыки и её объективное состояние, как, если не ошибаюсь, сказал о нём отец Павел Флоренский: возможно, единственно объективное… Но я снова отклонился от темы!
В кафе никакого серьёзного разговора не получалось (да мы и не были настроены: и без того жизнь педагога — почти одна дьявольская серьёзность). Настя, глядя на меня, еле сдерживалась от смеха, так что должна была прикрываться меню, пока его не унёс официант.
«Отчего вы смеётесь?» — не понимал я.
«Так — просто! Не могу поверить, что это происходит наяву. Знали бы вы, сколько я раз это, в шутку, представляла!»
«Неужели? И сколько?»
«Немного — ни одного — не обольщайтесь! Вам правда понравилось моё платье?»
«Ещё бы! — подвердил я. — Его и все заметили, даже Василий Витальевич похвалил. A-line dress[108], мой любимый фасон, самый женственный».
«Что господин Шульгин отметил — вообще не удивлена: он был известный дамский угодник…»
«Нет, нет, неправда! — запротестовал я. — Просто женщины чувствовали, что он их понимает, ощущали в нём родственную душу…»
«Бросим его уже: мы не на работе! — возмутилась Настя. — Про платья: может, стоило ради концерта надеть более эффектное? У меня есть вечернее, с глубоким вырезом…»
«И слава Богу, что вы остались в зелёном!» — прокомментировал я с облегчением. — До сих пор чувствую себя неловко, вспоминая вашу пуговицу».
«А что так? — осведомилась она с деланной невинностью, сдерживая улыбку. — Взгляд бы всё время сползал вниз?»
«Нет, не сползал бы… Настя, хорошая моя: позвольте уж откровенность! Мы, мужчины, биологические существа. Как и вы, женщины, конечно, тоже, просто биология у нас и у вас работает по-разному. Сигнал женской полуобнажённости считывается нами, и физическое в нас на него реагирует. В девятнадцать лет это всё весело и забавно, ну, а когда вам вдвое больше, утомляет — ужасно. И вот ещё что вы забываете: этот сигнал — настолько громкий и назойливый, что более тонкое излучение женственности полностью перекрывается им, не имеет рядом с ним никаких шансов. А именно это тонкое излучение создаёт поэзию, да что поэзию — едва ли не всю человеческую культуру в её высших, сияющих точках! Адажио из сонаты Баха, которое мы сегодня слышали, или поэты Озёрной школы — может быть, даже Евангелия звучат этим тихим тоном кроткой женственности. Ну вообразите же себе, что Вордсворта, Кольриджа, Шелли окружали бы не женщины в целомудренных платьях, а девочки из райцентра вроде нашей Акулины, у которой юбка заканчивается выше середины бедра, или что Джейн Остин, Шарлотта Бронте, Анна Ахматова носили бы такие юбки! И это вовсе не камень в огород Лины: пусть одевается как хочет…»
Настя отчего-то покраснела.
«Если бы вы мне всё это сказали пораньше, — пробормотала она, — я бы не расстёгивала ту блузку. Почему из вас самые важные вещи приходится вытаскивать клещами? И про поэзию мы тоже ещё поговорим, только, если можно, не здесь…»
От самого кафе прямо до Настиного дома можно было пройти длинной, но нешумной улочкой, которые, пожалуй, только и остались, что в провинции. Часть этой улицы шла через сквер. Берёза уже готова была вот-вот, на днях, выпустить клейкие зелёные листочки, которые, помнится, так восхищали Ивана Карамазова. Изредка нам встречалась гуляющая пара или одинокий прохожий, да проезжал рядом автомобиль, а в остальном никто не нарушал нашего одиночества.
«Давайте вернёмся к поэзии, — заговорила Настя. — Можете вы мне прочитать ваше любимое стихотворение? И желательно о любви, — прибавила она со смешком. — У нас всё-таки свидание, хоть и безглютеновое, с приставкой «не»!»
«О любви? — немного удивился я. — В головах многих людей ближе к сорока, не исключая и меня, скапливается масса поэтических отрывков, но — о любви? О любви, боюсь, не могу…»
«Почему?» — полюбопытствовала девушка.
«Потому, — пояснил я, — что любое стихотворение или задевает наши внутренние струны, или нет. Когда нет, оно лично для нас — только слова, «медь звенящая и кимвал звучащий», и читать его — просто сотрясение воздуха. А когда оно резонирует с тем, что внутри, тогда это… больно».
«Ага, вот так! Ну да, ну да, батюшка Нектарий предупреждали… Эх! — вздохнула Настя. — Хорошо, простите. Я, наверное, и спрашивать не должна была. Но назвать своего любимого поэта вы можете? И желательно не просто поэта, а то вы сейчас вспомните какого-нибудь Вергилия! Поэта — автора любовной лирики?»
«Фет», — ответил я не задумываясь.
«Почему Фет?»
«Потому что… это естественный ответ на ваш вопрос для любого человека!»
«В этом весь вы! — рассмеялась она. — С вашим снобизмом и…»
«Только снобизмом?» — весело перебил я.
«Не только… Всё же — почему?»
