Успех искусств, призванных доставлять удовольствие, меньше, чем принято думать, связан с развитием техники. Наверное, успех какой-нибудь песенки, которую распевает весь Запад, ближе к успеху картинки с изображением малыша на обертке детского мыла или к пропагандистскому лозунгу, чем к Баху; песня, реклама, пропаганда вызывают к выгоде своего автора элементарное и мощное чувство: помещенный на плакат «в защиту мира» бомбардировщик, нависший над тем самым малышом с картинки, произведет более сильное впечатление, чем голубка Пикассо. Но сила воздействия этого плаката кроется в самой идее, а не в привлечении для ее воплощения технических средств. Идея заключается в кристаллизации коллективного чувства, выраженной человеком, который и сам испытывает это чувство, – иногда в пользу кого-то другого, им не затронутого.
Между тем, восприимчивость зависит от средств (звука, ритма, слов, форм, красок), которые были и остаются инструментарием искусства. Весь вопрос в том, с какой целью используются эти средства. Гойя и многие другие показали, что художник может гениально выразить чувства народа, к которому принадлежит; художник редко представляет лишь самого себя. В отличие от аристократа, он не противопоставляет себя массе; в эпохи, когда верующими были все, его гений не отделял себя от диалога, который вел с этими массами. В современных группировках он противопоставляет себя общественным ожиданиям, и эти группировки имеют так же мало общего с народом, с пролетариатом (хотя художник может к нему принадлежать), как в аристократических или церковных кругах XVIII века; добившись официального признания, в XIX веке искусство для удовольствия одержало благодаря буржуазии беспрецедентный триумф.
