Путаница начинается, когда музей этнографии претендует на звание музея человека и проникает в нашу культуру как свидетельство развития и углубления истории – той истории, которая в итоге смыкается с биологией. Если специалист по истории первобытного общества руководствуется той же страстью к пониманию мира, что и любой историк, то его находки отличаются от результатов поиска последних. Доисторический период – это не просто туманная история, это совсем другая история. Возможно, культура народов Океании, как предполагают специалисты, представляет собой пережиток мегалитической культуры: если в Европе она продержалась на три тысячелетия дольше, чем в Египте, почему бы в Океании ей не продержаться на те же два-три тысячелетия дольше, чем в Европе? По всей видимости, эта культура, свидетельства которой мы находим в Индии и в Австралии, охватывала половину мира, и мы наблюдаем ее агонию в фольклорном образе человека; искусство фольклора иногда как будто повторяет образы варварского искусства, однако дает более точное представление о процессе творчества и его эволюции.
Какое-нибудь бретонское распятие (не кальвер) или Иисус из Новы-Тарга это только внешне произведения христианского искусства. Они не столько принадлежат его деградировавшей версии, сколько служат выражением многотысячелетнего ощущения жизни, проникшего в христианскую форму, как до этого оно проникало в целый ряд других. Это человеческое искусство, принимающее исторические формы, как лунный свет, холодный и равнодушный, освещает построенные людьми дворцы. Но ведь существуют и развалины дворцов, и поэтому так трудно точно сказать, где заканчивается история, однако между историческими искусствами и искусствами, чуждыми истории, наблюдается то же неоспоримое отличие, какое разделяло все царства пещерной эпохи. Кроме того, не исключено, что
Однако мы воскрешаем не соломенные фигуры. Человек, чуждый истории, не обязательно предстает перед нами в сравнении – или даже в столкновении – с историческим человеком как неполноценный; это просто другой тип человека; мы уже показали, что, если исторические цивилизации задают направление историческим искусствам, то внеисторические времена знали не только насаженные на копья буйволиные черепа или тряпки на мертвых деревьях Памира; у них были свои стили, в том числе стиль Альтамиры; и нам известно, что стиль, связанный с историей на всем протяжении истории, может существовать и помимо нее.
Те, кто еще недавно восхищался негритянским искусством как выражением подсознательного, относились к нему так же, как те, кто его презирал: одни с восторгом, другие с высокомерием видели в нем аналог детского творчества. Но уподобление варварского искусства детскому творчеству и творчеству душевнобольных, характерное для нашего времени, означает смешение совершенно разных видов деятельности. Детское творчество – это монолог; творчество душевнобольного – это диалог с невозражающим собеседником, тогда как варварское искусство, которое мы склонны принимать за монолог потому, что оно обращено не к нам, монологично не больше и не меньше, чем романское или готическое искусство. Оно не стремится понравиться, но оно обращается к богам, чтобы достучаться до человека. У детских рисунков есть свой почерк, но нет стиля, а у варварских масок, выражающих или утверждающих определенное мировоззрение, есть свой стиль. Так же, как итальянские стили XVI века достигли высот в создании видимости, некоторые африканские стили сумели примирить человека со смутно враждебной и непобедимой вселенной.
