Из всех варварских форм, которые обрушились на нас толпой, мы выделяем лишь некоторые. Появление в ряду себе подобных не идет им на пользу. Изучая сто фигур с Новой Ирландии, мы предпочитаем выбрать две-три и тешим себя иллюзией, что они изготовлены рукой неизвестного великого скульптора, существующего вне времени, хотя довольно близкого нам и достойного занять свое место среди таких же, как он, кого мы будем называть Габоном, Конго, Хайда или Сепик… Мы торопимся найти автора коллективного стиля; так, нам известно с дюжину других произведений автора «Попрошайки». Но это исключение; и если подобные произведения, подобно нашим, дают нам ощутить чувство победы, к этому чувству примешивается другое, охватывающее нас в любом этнографическом музее: нас словно окружает искусство извечного карнавала, обезличивания человека в пользу тревожной ночной феерии, которая привязывает его к глубинному, но хрупкому миру; такими же хрупкими выглядят меланезийские деревянные статуи предков в сравнении с каменными шумерскими фигурами. Что бы там ни говорили, серийные фигуры при всей их выразительности ничего не навязывают: связанные с земледельческими и похоронными обрядами, шелестя забытыми голосами, они, тем не менее, представляют собой просто «объекты» эфемерных школ, если их не спасает искусство. Моде и театру также свойственен интенсивный или приглушенный колорит фигур Новых Гебрид, в которых мы быстро угадываем, если видим их в музее в слишком большом количестве, высокую моду смерти. Эти яркие призраки принадлежат поэзии, за что их любит сюрреализм, но сюрреализм не предполагает продолжения культуры: он отвергает ее во имя мечты. Наша художественная культура не предполагает отрицания мечты, она стремится ее присвоить. То, что могло быть праздником, пришедшим из глубины веков, встречалось и в нашем Средневековье, но у нас после того как закончился карнавал, началось строительство соборов, а у наших правителей не было предков – у них были пращуры.
Вместе с тем наша тревожная эпоха стремится видеть в варварских искусствах выражение не просто другого мира, но и монстров, явившихся из глубин, которые психоанализ вылавливает сетью, а политика и война – динамитом. Подобно китайцам и «добрым варварам» XVIII века, наши примитивисты появляются, стоит их позвать. Но Жан-Жак Руссо вовсе не мечтал стать таитянином, Дидро – китайцем, а Монтескьё – персом; они хотели взять себе в помощники оригинальность и мудрость своих воображаемых чужестранцев; они хотели, чтобы они поставили под сомнение цивилизацию, но не ради ее разрушения, а ради ее совершенствования.
Не стоит слишком легкомысленно воспринимать некоторые вещи, в том числе революцию; уточним, впрочем, с каким посланием выступают ее последователи. Их мрачная сторона не становится в условиях угрозы европейской цивилизации более заразной, чем во времена ее триумфов, потому что, даже если их присутствие означает начало агонии, оно так же свидетельствует о последнем этапе завоеваний: американские солдаты, танцующие под звуки джаза, не обращаются в культ вуду. Мы восхищаемся ацтекскими фигурами, залитыми кровью, вне зависимости от числа окружающих их черепов. Индии издавна знакомы сексуальные погребальные техники, и барельеф «Поцелуй» из Эллоры, как и «Пляски смерти», отражают еще более мрачные глубины, чем изображения Тары на тибетских стягах; однако мы видим в «Пляске смерти» космизм, обусловленный ее специфическим акцентом; если она его теряет, то превращается в банального святошу. Подобно великим идолам, Шива отзывается на подземный призыв, соединяя его с космосом, и до такой степени, что те, кто не знаком с индуизмом, не понимают, что бог попирает ногами карлика, и не видят в нем ни смерть, ни воскресение. Любое произведение, навязывающее нам свои художественные особенности, связывает мир с глубинами, выражением которых является; оно служит свидетельством победительной части человеческой натуры, даже если это околдованный человек. По всей видимости, мы должны наконец узнать, имеют ли эти глубины иную ценность помимо той, что позволяет нам найти более солидные основы человеческого сознания.
Великое возрождение форм началось около ста лет назад и двигалось на ощупь. После появления в Лувре и в Британском музее первых романских и ассирийских скульптур и до нашедших свою аудиторию варварских искусств, все открытия, от которых ждали разложения западного стиля, как будто солидаризировались, чтобы укрепить свой авторитет.
