Руки Иосифа задрожали. Он не верил, что все это может быть правдой. Но выбора, увы, у него не было. Рука дрожала, а на глазах наворачивались слезы.
В эту ночь, беззвездную и ветреную, Гретта решила остаться в институте. Она покуривала сигарету, что делала очень редко, рядом со входом в восточное крыло, и собирала беспорядочные мысли в единое целое.
– «Отчет, каким он будет?» – думала она.
Отметина на подушечке указательного пальца слегка посинела. Казалось, рана пульсировала, то сокращаясь, а то расширяясь. Будто что-то выходило из нее, но это была не слизь, а что-то незримое.
От того, что дым давно не проникал в ее легкие, девушка ощутила головокружение и непонятную слабость. Она поймала себя на мысли, что за прошедшие полдня не видела Иосифа ни разу, хотя тот никогда не уезжал домой, не попрощавшись.
«Он бы в любом случае рассказал мне о том, что происходило в кабинете директора, – подумала она. – Это же Иосиф, весельчак и прилипала».
Ветер подул сильнее, и на небе загрохотали массивные черные тучи.
– Они прольются, да, они прольются, – прошептала Гретта, запрокинув голову.
Бычок от докуренной сигареты отправился в урну. Если бы ее заметили курящей в неположенном месте, то наверняка старая Гун Хансен узнала бы об этом первой. Как земля носит такую гадину. Подумав об этом, Гретта укорила себя в том, что стала такой нетерпимой. Она вспомнила то время, когда была студенткой, выбравшей факультативным занятием микробиологию. Так вот приглашенным преподавателем всего лишь на одно занятие была как раз таки Марта Гун Хансен, которую все называли мужчиной в юбке. Конечно же, лично с ней Гретта так и не познакомилась, зато до ее ушей дошло много омерзительных слухов. Кто-то поговаривал о том, что Марта всю свою жизнь боролась с пьянством своего бездарного мужа. Говорили, что он бил ее и закрывал частенько в подвале и что она от безвыходности выла и мочилась по углам. Все знали об этом, но никто не протянул ей руку помощи. И оттого она возненавидела всех и вся. Но как же она любила своего мужа, что прощала ему такие зверства! Когда он умер, захлебнувшись рвотной массой, ее обезумевшие крики не давал спать всем соседям. Но они, опять же, не предложили ей своей помощи и утешения. Поэтому наверняка слово «гадина», коим посмела назвать ее Гретта, было слишком грубым.
– «Но, черт возьми, что она хотела от Иосифа Марта?»
В кабинете, где девушка расположилась, стояла духота, и потому верным ее решением было приоткрыть окно. Ветер вторгся в помещение, сдув со стола листы бумаги, но в таком хаосе было проще думать. Свет настольной лампы тускло осветил половину стола и печатную машинку, привезенную из Осло.
– Ты заждалась, моя дорогая, – произнесла она, коснувшись небольших ползунков машинки, отвечающих за поля.
Вставив чистый лист, она прокрутила валик и замерла в поиске мысли.
– Итак, – сказала чуть шепотом, – отчет, – она прошлась пальцами по клавишам, и звук, ласкающий уши, ознаменовал начало работы.
Гретта убрала руки от клавиш, и ее взгляд упал на ящик в столе. Именно там в пробирке хранился тот осколок, выпавший из брюха особи. Почему-то рана на пальце заныла еще сильнее, а сердце забилось чаще. С подоспевшей болью пришло необъяснимое желание взглянуть на осколок еще раз. Она выдвинула ящик и вытащила стеклянную пробирку. Сначала ее глаза не увидели ничего необычного. Крохотный желтоватый кристалл лежал на стеклянном донце и под светом настольной лампы искрился на острых краях.
