В древние времена так же, как и сегодня, старались не доводить дело до суда, а попытаться решить его полюбовно. Потерпевшая сторона собирала свидетелей и свидетельства, чтобы припереть обидчика к стенке и разрешить вопрос, что называется, на месте. Если оппонент был непреклонен, стороны шли в частный третейский суд. Здесь им предстояло согласиться или не согласиться с составом суда, признать компетенцию и полномочия судей и в конце концов принять решение суда как окончательное и имеющее законную юридическую силу.
Если тяжба не разрешалась в частном третейском суде, то обе стороны договаривались предстать вместе со всеми свидетелями в определенный день перед «архоном» («arkhon» — общественный судья на государственной службе). Архон должен был решить, есть ли в деле основания для дальнейшего судебного разбирательства, на этот раз в общественном суде. Если дело имело перспективу, иск оформляли официально (то есть в письменной форме). Записывали также и аргументы ответчика. Обе стороны вносили денежный залог, равный судебным издержкам. Затем, по итогам разбирательства, оплата издержек ложилась целиком на плечи проигравшего.
В день слушаний обе стороны давали клятву говорить только правду и представляли свои доказательства перед судьей. На этот раз это был также общественный судья, который, в отличие от архона, не состоял на государственной службе и являлся афинским гражданином допризывного возраста, выбранным по жребию. Если общественный судья приходил к какому-то решению, то дело закрывали. Но если и на этот раз стороны оставались при своих интересах, то дело передавалось в суд присяжных — тот самый, в котором заседала коллегия из пятисот человек.
Улики и доказательства, в том числе оформленные в письменном виде, помещали в особый ящик, который опечатывали, а затем, в свое время, вскрывали на суде присяжных. (Ящик этот назывался «ekkinos» — буквально «еж». Отсюда слово «ехидна»). Стоит заметить, что стороны по согласию вновь могли вернуться в самое начало — то есть предстать перед частным третейским судом.
Попасть в жернова древнеафинской юриспруденции — вовсе не означало лишиться свободы. Очевидно, что многое зависело от способности убедить в своей невиновности несколько сотен мужчин старше тридцати лет. Исход процесса во многом зависел и от весомости аргументов истца. Цель всех этих способностей и талантов одна — во что бы то ни стало победить.
Передо мной огромная толпа присяжных — пятьсот обыкновенных граждан. « Что мне сказать им, — думает истец или ответчик, — как мне убедить их, что я, в общем-то, нормальный малый, один из них и вполне достоин их симпатии и поддержки? Осторожнее со словами — не дай бог, привести их в ярость или вызвать отвращение. Лучше апеллировать к их чувствам и разуму».
Думаю, примерно таким образом ежедневно рассуждают очень многие люди — например, издатели, по сути, тонкие психологи, жаждущие как можно быстрее продать свои газеты и журналы; адвокаты, которые в отсутствие весомых аргументов в защиту своих клиентов апеллируют к жалости и состраданию судей и присяжных.
(«Такой теплый и добрый человек, этот мистер Масс-Мердер — разве он заслужил отторжение от общества?» или «Разве возможно, что такая образованная и безупречная мисс Кок-Педлер могла связаться с наркотиками?»). Древние греки задолго до нас знали толк в риторике и искусстве убеждения. В своем труде, который так и назывался «Искусство риторики», Аристотель, как в учебнике, подробнейшим образом объяснял, что и каким тоном говорить в той или иной ситуации. Это как раз то, что нужно современному адвокату или политику.
Ну, а теперь самое время взглянуть на реальное уголовное дело. Оно удивительно и любопытно. Не хуже занимательного чтива это судебное разбирательство дает нам представление о повседневной, обыденной жизни древних греков как бы изнутри, во всей ее живости и натуральности.
Рассказчик, чье имя нам неизвестно, защищает себя от обвинения в «преднамеренном нанесении ранения»; автором же обвинения является некий Симон. На процессе рассказчик грубо льстит присяжным (а такие дела слушались, как правило, перед лицом коллегии присяжных), а затем описывает, что произошло между ним и Симоном и почему. Рассказчик сетует, что «одурачил» сам себя, и вовсе не потому, что связался с мальчиком (этому не удивился бы ни один эллин); и не потому, что считал себя старцем (люди старше сорока лет в ту эпоху действительно считались пожилыми), получившим в преклонные годы не покой, а судебный процесс. Нет. Причина — в огласке, уличных сплетнях и «подмоченной» репутации:
