Они дотащили юношу до самого дома Лампона, возле которого я их случайно и встретил. Я был совершенно один. Отказать в помощи юноше было бы полным бесстыдством, и я попытался вырвать его из рук негодяев. Я спросил их, почему они ведут себя так бессовестно и агрессивно, но не дождался ответа. Вместо этого они бросились избивать меня. Разгорелась неравная драка, уважаемые присяжные. Оставшийся без «попечительства» юноша стал швырять в своих обидчиков камни. Я тоже взялся за булыжники. Какие-то прохожие, оценив ситуацию (мы были в явном меньшинстве), встали на нашу сторону. В результате взаимного обстрела камнями многие головы были разбиты в кровь.
После этого события, увидев, как много людей встало на мою защиту, друзья Симона попросили у меня прощения, и вот уже в течение четырех лет, прошедших со времени той драки, никто из них не выдвинул против меня никаких обвинений. Сам же Симон, виновник всех этих ужасных инцидентов, затих на долгое время, опасаясь за свою свободу и репутацию. Только после того, как он узнал, что я проиграл в одном судебном разбирательстве, он, позарившись на мою собственность, нагло объявил мне эту судебную войну. Я могу представить любого свидетеля событий, которые подтвердили бы правдивость моего рассказа».
[Показания свидетелей]
Поведав свою историю, рассказчик принялся крушить возможные аргументы Симона, а затем и вовсе перешел на личность оппонента, пытаясь демонизировать его характер и принизить тем самым его ценность для афинского общества.
Зарисовки человеческих характеров, пусть и резко отрицательные, привносят в сухое судебное повествование некую «живинку», интерес и очарование. Симон, по словам рассказчика, — горький пьяница и дебошир. Ему неведомо чувство стыда; он не уважает ни окружающих его людей, ни их собственность. Даже друзья время от времени отворачиваются от него. Однажды он угодил камнем в голову своего приятеля — Аристокрита (громкий смех в зале суда. Может, рассказчик пытается убедить присяжных, что ситуация в целом настолько нелепа и смешна, что даже не стоит воспринимать ее всерьез?). Между тем сам рассказчик производит выигрышное впечатление довольно самокритичного человека. Он уже отметил в начале речи, что «одурачил» сам себя, хотя оставался при мнении, что вина за все произошедшее лежит целиком на Симоне. Рассказчик уверяет, что всю жизнь пытался вести достойную жизнь законопослушного гражданина и никогда не впутываться в подобные истории. Ему стыдно и больно, что все это произошло именно с ним. Рассказчик также обратил внимание (не забыл и это!), что все случайные прохожие и свидетели неизменно вставали на его сторону, потому как знали, где зло, а где добро. К величайшему сожалению, до наших дней дошла только речь ответчика, и мы не знаем, что постановили по этому делу пятьсот присяжных 2500 лет назад.
Можно увидеть тот громадный прогресс, которого достигло к V в. до н. э. древнегреческое общество в области права и правоприменения по сравнению с эпохой Гомера (ок. 700 г. до н. э.). В бессмертной гомеровской «Илиаде» один из героев, Аякс, так описывает отношение современников к смертоубийству:
«Любой человек, даже в случае убийства его отца или сына, может принять цену крови. Если убийца заплатит за убийство человека его ближним родственникам, он даже не будет выслан из страны, потому что компенсация будет держать гнев и раненые чувства семьи в узде».
Такова была традиция в древнем мире — наказание, равное преступлению («око за око, зуб за зуб»), можно было заменить платой (золотом, деньгами, скотом, зерном) в случае согласия между вовлеченными сторонами. Традиция была необычайно распространенной и эффективной, потому что устраивала и преступников, и потерпевших. Тем не менее с развитием древнегреческого общества законы совершенствовались и усложнялись, принимая все более цивилизованный вид; так же, как и «очеловечивалась» моральная подоплека и оценка деяний.
В эпоху Гомера считалось, что у преступников не было никакого чувства вины. Преступников наказывало не государство, не общество, а сами потерпевшие — согласно древним, примитивным обычаям (в том случае, если у жертвы находились силы на исполнение наказания). В этом смысле государство не оказывало ни физической, ни моральной, ни юридической помощи, по сути поощряя самосуд.
Поэтому, что бы мы ни думали о древнегреческом правосудии V в. до н. э., оно гораздо ближе к современному пониманию юридического процесса, нежели первобытные судилища времен Гомера.
В своем труде-учебнике по риторике Аристотель утверждал, что важно овладеть не только, так сказать, «техникой» этого искусства — когда, каким тоном и с каким выражением лица сказать то или иное слово, — но и обращать внимание на психологические аспекты:
