Подчиненные Валингэма, под руководством Пельдрама, сновали по всему городу, появлялись везде. В семейных домах, в трактирах, а также на улицах возвещали они о новом празднике, жители Лондона, радостно настроенные близостью рождественских праздников, жадно бросились на приманку.
Странный подарок к Рождеству готовила Елизавета своим подданным.
День публичного объявления приговора наконец наступил. Предстоящая казнь шотландской королевы была обнародована посредством плакатов, вывешенных на улицах, и словесных объявлений через глашатаев. Кроме этого, круглые сутки трезвонили все лондонские колокола. Жители города день и ночь бродили по улицам. То там, то здесь гремело громкое ликованье. Потешные огни взвивались к ночному небу. Весь Лондон словно спятил с ума.
Когда рассеялся угар, одурманивший английскую столицу и нашедший некоторый отклик в стране, были собраны донесения лиц, поставленных наблюдать за народом, и Елизавете отправили бумагу, в которой излагалось ясно выраженное желание народа.
Однако вместе с тем Бельевр написал королеве, увещевая ее не уступать принуждению и твердо держаться данного слова.
Елизавета ответила ему, что даст еще двенадцатидневную отсрочку. Бельевр тотчас отправил с этим ответом виконта Жанлиса к Генриху III, чтобы ускорить присылку новых инструкций, а затем, по прошествии праздников, явился сам к Елизавете, которая, покинув Лондон, жила в замке Гриниче, где проводила Рождество.
Бельевр удостоился приема, но Елизавета встретила его неблагосклонно.
— Милостивый государь, — сказала она, — я вовсе не желаю больше вмешиваться лично в это злополучное дело; поступок, на который вы решились, перешел границы смелости и заслуживает уже иного названия.
Однако Елизавета ошиблась, рассчитывая запугать этого человека.
— Ваше величество, — сказал он, — вы должны быть благодарны каждому, кто осмелится поступить таким образом, чтобы не дать запятнать вам свой сан и имя.
— Как вы смеете говорить это? — возмутилась Елизавета. — Я одна знаю, что подобает мне делать и что предписывает мне долг по отношению к себе самой! Но прежде всего позвольте спросить: говорите ли вы от имени вашего государя?
— Да, ваше величество!
— Удалитесь! — обратилась королева к своей свите и, оставшись с посланником наедине, холодно спросила: — Значит, до вас уже дошли инструкции короля?
— Не те, которые вы подразумеваете, ваше величество! Инструкции, которым я следую, получены мною уже давно и на крайний случай.
— Тогда говорите, но взвешивайте свои слова и не забывайте, что вы стоите перед королевой, которая обязана отчетом в своих действиях только Господу Богу.
— Богу и человечеству! — возразил Бельевр. — Кроме того, вы ответственны также перед международным правом, если дело дойдет до угроз моей личности, главное правило каждого повелителя — по возможности избегать крови. Кровь вопиет о крови, и этот призыв никогда не остается без последствий.
— Как, вы угрожаете?
— Я уполномочен на это, ваше величество.
— Письменным документом?
— Вот он!
Бельевр подал Елизавете бумаги; королева была озадачена.
— Мой брат, французский король, берет на себя слишком много! — сказала наконец она.
— Не мне судить о том, ваше величество, — возразил Бельевр, — но выслушайте еще одно: вы воображаете, что вам грозят наемные убийцы, подосланные королевой Марией Стюарт. Вы ошибаетесь, потому что если бы она захотела посягнуть на вашу особу таким образом, то ей было бы легко найти человека, который мог бы появиться перед вами под тем же видом, как и я. Откажитесь от этого призрака — и тогда вы посмотрите на дело иными глазами.
Елизавета побледнела, она поднялась с места, ей было трудно скрыть свой страх и принять внушительную осанку.
— Я отправлю своего посланника к королю Генриху! — с усилием произнесла она. — А вы можете возвратиться во Францию.
Бельевр покинул Гринич и Англию. Елизавета написала Генриху пространное письмо, полное обвинений, упреков и угроз.
В своем благородном негодовании Бельевр совершил еще больший промах, который принес весьма прискорбные плоды.
Вскоре после него отбыл и шотландец Грэй, после чего Мария могла уже считаться погибшей.
Между тем зимнее ненастье не пугало Сэррея, который спешил верхом в замок Сэйтон. Разгоревшийся снова сердечный пыл делал его менее чувствительным к холоду, мешал ему замечать жестокую снежную вьюгу. Его манила вперед сладкая надежда: он рассчитывал в скором времени достичь цели своих желаний.
