— Кому, братья, невмоготу, — снова вступил оратор! — пусть уходит, а не стонет тут и не смущает других. Что касается меня, то я буду следовать за мудрым вождем, пока жив.
— Мы все, все пойдем за ним, пока живы.
Вождь молчал.
Люди опять стали приглядываться к нему и перешептываться:
— Молчит и думает.
— Мудрый человек!
— Посмотрите, какой у него лоб!
— И все хмурится.
— Серьезный!
— Отважный, по всему видно.
— Отважный, — забор, изгородь, кустарник — все сокрушил. Только постукивает палкой, хмурится и ничего не говорит, а ты уж понимай, что к чему.
Так прошел первый день, а за ним и еще несколько с таким же успехом… И ничего важного не произошло, мелочи все: свалились в ров, съехали под откос, налетели на плетень, запутались в зарослях ежевики и дурнишника, несколько человек переломало руки и ноги, у других разбиты головы, но мучения все переносят стойко. Отдал душу кое-кто из стариков, но ими без того время пришло умирать. «Померли бы все равно и дома, а в дороге тем паче», — заметил тот же оратор, подбадривая народи призывая идти дальше. Погибло несколько ребятишек, маленькие — по годику, по два, но родители скрепили сердце — на то, видно, божья воля, к тому же чем меньше дети, тем меньше и горе. Это еще ничего, бывает, не приведи господь, теряют детей, которых уж пора женить или замуж отдавать. «Если уж так суждено, лучше раньше!» — успокаивал все тот же оратор. Многие хромают и еле плетутся, другие обвязали платками головы и мокрые тряпки прижимают к шишкам на лбу, у некоторых руки на перевязи; все ободрались, одежда висит клочьями, однако идут непреклонно вперед и вперед. И все бы ничего, если б не голод. Однако идти нужно.
Но вот случилось кое-что посерьезнее.
Вождь идет впереди, за ним самые отважные; двоих, правда, среди них уже недостает. Где они — неизвестно. По общему мнению, изменили и сбежали. Как-то упомянул об этом и оратор, клеймя их за позорное предательство. Некоторые — таких немного — полагают, что они погибли в пути, но свое мнение вслух не высказывают, чтобы не посеять паники в народе. За храбрецами следуют все остальные. Неожиданно перед ними разверзлась глубокая, зияющая пропасть, настоящая бездна. Каменистые края ее настолько отвесны, что страшно и шаг ступить, остановились даже самые отважные, вопрошающе глядя на вождя. Он хмуро молчит, опустив голову, и смело шагает вперед, как всегда постукивая палкой то справа, то слева, что, в глазах многих, придавало ему особое достоинство. Он ни на кого не смотрит, ничего не говорит, на его лице никаких перемен и ни тени страха. Бездна все ближе. Даже храбрейшие из храбрых побелели как полотно, но мудрому, суровому и смелому вождю никто не дерзает перечить. Еще два шага, и вождь окажется над самой пропастью. В смертельном страхе, с широко раскрытыми глазами, все отпрянули назад, а храбрейшие, забыв о дисциплине, хотели было уж остановить вождя, но не успели: он шагнул раз, шагнул другой и сорвался в пропасть.
Наступило замешательство, послышались возгласы, крики, всех обуял страх. Некоторые даже пустились наутек.
— Стойте, братья, куда вы? Разве так держат слово? Мы должны идти вперед за этим мудрым человеком, он знает, что делает, не безумный же он, чтобы напрасно губить себя и других. Вперед, за ним! Это величайшее, но, возможно, и последнее испытание на нашем пути! Кто знает, может быть, уже здесь, за этой пропастью, та дивная, плодородная земля, которую бог для нас уготовал. Только вперед, без жертв ничего не достигнешь! — так сказал все тот же оратор, и, сделав два шага, исчез в пропасти. За ним шагнули храбрейшие, а за ними бросились и все остальные.
Вопли, стоны, крики. Люди кубарем катятся вниз. Кто тут останется цел и невредим? Можно поклясться, что ни один из этой бездны не выберется. Но живуч человек! Вождю на редкость повезло: падая, он зацепился за куст и потихоньку выбрался наверх без малейших повреждений.
Пока там, внизу, раздавались крики, вопли и глухие стоны, он сидел неподвижно. Молчал и думал. Некоторые изувеченные уже начали яростно проклинать его, но он не отозвался и на их проклятья.
Те, кому при падении посчастливилось ухватиться за куст или за дерево, с трудом карабкались теперь наверх. Этот сломал ногу, тот руку, у третьего разбита голова, и кровь заливает ему лицо, — в общем, все пострадали, только вождь остался невредимым.
Люди смотрят на него косо, с ненавистью и стонут от боли, а он хоть бы голову поднял. Молчит и думает, как заведено у мудрецов.
Прошло еще некоторое время. Людей становилось все меньше. Каждый день погибал кто-нибудь; иные возвращались обратно.
От многочисленной толпы осталось человек двадцать. На изможденных от усталости и голода лицах — отчаяние и сомнение, но все молчат. Молчат, подобно вождю, и идут. Даже пламенный оратор только скорбно покачивает головой. Тяжелый это был путь.
С каждым днем ряды редели. Народ в полном отчаянии, слышатся только стоны и вопли.