— Знаете, люди добрые! Хотите верьте, хотите нет, — этими словами начинал он каждый свой рассказ, как, например, газета «Видовдан» начинает свои передовицы — сперва схема, содержание, семейные дела его высочества, затем держава как таковая: ведь в организме державы всегда есть больной сустав — тот ее член, что осмелился проявить недовольство нашим «статус-кво»; итак: — Знаете, люди добрые, что касается моего побратима, хотите верьте, хотите нет — но это такое бескорыстное сердце, исключительная душа, редкая честность! Хотите верьте, хотите нет, но он не пропускает ни одного православного праздника, ходит в церковь, почитает духовенство. Как-то накануне свадьбы фрайлы Юци мне рассказывала достопочтенная протоиерейша, что побратим мой бросил на поднос две полновесные монеты по двадцать крейцеров каждая, а когда в канун николина дня господин протоиерей святил воду, побратим поцеловал ему руку… Хотите верьте, хотите нет, но он в самом деле хороший человек! А как его все почитают! Боже мой! Из-за него и наши, и турецкие аристократы готовы передраться. Вот, например, был тут проездом Кабул-эфенди, так сразу бросился его разыскивать, отобедал у него и подарил ему четки. А знаете какие? Из чистейшего янтаря! Был побратим и на венгерской войне{15} — с тех пор он, бедняга, и страдает ожирением. Знаете, жители Бачки и Баната ссорились, оспаривая его друг у друга, угощали одними тортами и паштетами — тут перекусит, там закусит, вот и вернулся мой побратим тучным, как… как вршацкий епископ… Аппетит у него и сейчас, слава богу, отменный; начнет есть, кажется, готов волка живьем слопать… Хотите верьте, хотите нет, но побратим мой человек замечательный!
А знаете, как они побратались? Это тоже удивительная история. Один из них сторонник Вучича, другой — Обреновича! «Враги до гроба»{16}, а лгут все время и себе, и другим, лгут тем, кому обязаны говорить правду, лгут напропалую! Это их жизненный принцип: лгать и жить. Руководствуясь именно этим принципом, они и побратались. Им чуждо изречение: «Живешь, чтобы работать, ешь, чтобы жить»; у них совсем другая философия: «Живешь, чтобы есть, лжешь, чтобы было что есть»… Я и мое окружение не смеем ничего сказать вслух — они не должны слышать ни единого моего слова, даже звука, намека — если услышат, беда! Ужас! Сразу начнутся толки: это против князя, это против властей и т. д., особенно тот самый в светло-желтом пальто, умеющий с виртуозной легкостью передернуть карты, помнящий точно, что в 1831 году в сочельник съел на ужин покойный князь Милош{17} и какое слово впервые пролепетал одиннадцатимесячным ребенком, — он, конечно, знает все, а остальные посетители кофейни верят ему… А как же иначе? Они не верят в то, что ясно, как белый день, а только в ложь… Удивительные люди! Хорошо известно, что могут не поладить между собой ремесленники одного цеха, даже поп с попадьей, но ложь с ложью не поссорятся никогда! Эта братия живет в наилучшем согласии, помогая друг другу, возможно еще и потому, что нет ничего дешевле лжи… Она не стоит ничего, а всем занятна, особенно людям знатным и богатым, которым истина сама по себе ненавистна.
Вот и наш долговязый школяр. В левой руке у него шапка, в правой — кусок сыра, завернутый в чистую бумагу, бумага белая, а сыр отрезан тонким большим ломтем, так что все это выглядит как конверт с некой депешей. Парень почтительно положил сыр на столик, учтиво поклонился и вышел. Оба пенсионера-консерватора проводили его долгим взглядом, а когда он исчез за дверью, подозрительно уставились на нас с приятелем — им было бы жаль упустить хоть единственный день без того, чтобы «не подкинуть» властям новенького доноса. Они околели бы от страха за свою пенсию, да и город был бы недоволен, не получив свежих новостей, которыми какое-то время можно было бы пробавляться… Долго глазели на нас пенсионеры и торговцы — они то приближались к нам, то отступали и вновь подходили всей компанией. Никто из них не сказал: «Добрый вечер!» или нечто подобное, только бросали на нас взгляды, как на вещь, внушающую отвращение или ужас. Они и вправду нас ненавидели. Когда они в третий раз к нам подошли, я услышал, как толстяк шепнул остальным:
— Что же это за депешу они получили?..
А тощий свечник, сморщенный, как пузырь, из которого выпустили воздух, тихонько добавил:
— Тут дело нечисто! Поверьте, этот бородатый что-то скрывает; неладное затеял, не иначе, сразу видно — он из-за Дуная, из Бачки; говорят, в прошлом году его видели вместе с Милетичем!{18}
— Да, да! — подхватил другой — толстяк в гарибальдийской шляпе, с красивым, но отталкивающим лицом. — Это правда, а мы ведь знаем, как о них и им подобных думают наши правители.
— Мы обязаны разузнать, наш долг выяснить, что у них там, в этой депеше, и доложить властям.
— Непременно! Нужно сообщить властям ради блага нашего отечества.
Бормотание становилось все отчетливее, разговор все громче, и наконец к нам подошел тот самый — в светло-желтом пальто.
— Добрый вечер, господа!
— Добрый вечер!