— Эх, брат, кабы только процент, это бы еще так-сяк; он мне в вексель восемьдесят дукатов записал, да еще процент со всего… Год проходит, надо платить, а денег взять негде. Просил его, заклинал подождать месяц-другой, пока продам ракию и поросенка, наскребу денег и заплачу. Куда там! Он и головы не повернул, только сказал: «Деньги на стол, не то в суд!..» Эх, муки мученические! К кому я только ни бегал, все напрасно. Из земли не выкопаешь. Снова молил его, молил, как самого господа бога, прости господи! Напоследок говорит: «Давай перепишем вексель». Насчитал он там и за просрочку, и за процент, и за составление, вышло ровнехонько сто дукатов. «Сейчас, говорит, перепишем вексель, но сделаем его на сто пятьдесят дукатов». Куда ни кинь, все клин! Дал я ему вексель…
— Эх, Радан, бог с тобой! Неужто дал?! — ужасается один из собеседников.
— А что делать, брат! Пошел бы мой дом с молотка, куда бы я тогда делся? Сейчас, поверь, и сам не знаю, как быть… Ополоумел совсем. Что ни заработаешь, все ему… Тебе пользы никакой. Работай, голодай, издыхай, — все отдай другому, а сам живи как скот!
— Эх, Радан! Мало ли он людей погубил! — соболезнует один. — Дай бог тебе уцелеть!
— Эх, муки наши! Кто в долги влезет, не видать тому больше светлых денечков, — добавляет другой.
— И кто только выдумал этот проклятый процент, хотел бы я знать? — замечает тот, что играл в «ремешок».
— А бог его знает! — говорит тот, что проиграл в карты. — Слышал я от старых людей, что, когда душа процентщика попадает на тот свет, ее там заливают расплавленным серебром, а тело его никогда не гниет в земле, только почернеет, окаменеет, да и остается на веки вечные как черный обгорелый пень.
— Кто дает деньги в рост и кто обвешивает, — говорит ставивший палец в ременную петлю, — тот так и затвердеет в земле. Не даст ему этот грех даже истлеть, как другим людям.
— Да, да, кто обвешивает, на того тоже ложится проклятье, — подхватывает тот, что укладывал ременную петлю. — Помнишь, лет десять тому назад, незадолго до ильина дня, поднялась сильная буря, там, на Медведнике. Сказывают, ветром тогда вырвало дуб, что рос у дороги. А было тому дубу, может, больше трехсот лет. И вот, говорят, подняло его к облакам, словно перышко, а в корнях его человек застрял. Черный как уголь. Губы и щеки проткнуты крючками от безмена, а в горло всажен безмен как есть целиком, с цепью и балансиром. Человек этот, говорят, обвешивал, вот его бог так и наказал…
— Вот это ветер! — удивляется тот, что держал карты.
— То ли еще бывает, — говорит Радан. — В позапрошлом году тут такая буря разыгралась, что чуть все градом не побило. Спасибо, ветер в горы повернул, а то бы беды наделал.
— Ушли злые духи, — добавляет кто-то. — Как раз на вершине Превоя они и подрались… Гремело, гремело… чистый содом! Пока вражья сила за горы не подалась. На другой день люди пошли посмотреть… Все дубы повалены.
— Отчаянно дерутся нечистые перед бурей. Спаси, господи!
— Ты слышал, что говорит наш Станко? Он тоже злой дух. Когда, говорит, драка начинается, хватают дуб за верхушку, выдергивают из земли, как зеленый лук, и дерутся. Я видел его летом, когда он в реке купался, — весь синий, ровно в краске вымазанный. Избили его, говорит, нечистые, но он им все равно не дал вредить.
— И так всякий год бьются на Превое, без этого не обходится, — говорит Радан.
— Самое что ни на есть проклятое место. Среди бела дня там жуть берет, что уж про ночь говорить, — подтверждает тот, что держал карты.
— Где ее нет, этой нечистой силы, — вставляет Радан, — и на том броде, что возле мельницы, и повыше, у Петрова омута… Не знаешь, где хуже.
— Ох, и страшно же у Петрова омута, — говорит тот, что ставил палец в ременную петлю. — Я и посейчас диву даюсь, откуда у Петра храбрость взялась среди ночи туда нырнуть!
— Неужто нырнул? — спрашивает кто-то.
— А как ты думал! Поднялся, говорит, ночью рыбу ловить, ну и прямо к омуту. Хорошо кругом, тишь, вода спокойная, месяц молодой чуть-чуть светит. Пришел, забросил в первый раз сеть, поймал несколько рыбин; забросил в другой раз — опять поймал; забросил в третий раз — зацепилась сеть. Дергал ее по-всякому, никак не идет. Дай, думает, нырну. Скинул одежонку, засучил штаны и нырнул в омут.
— Ночью и нырнул? — дивятся все такой смелости.
— Ну да, нырнул! Опустился на дно и видит, сеть зацепилась за большущий пень; едва распутал, потянул сеть и собрался вынырнуть, да не тут-то было! Что-то сковало ему обе ноги и тянет вниз, как свинец. Он и так и сяк, все силы напряг, а его все на дно тянет! Тогда он уцепился руками за корягу какую-то и кое-как выкарабкался на берег. И что же он видит? На ногах у него колодки, желтые как воск…
— Ой!.. — восклицают все в один голос, испуганно озираясь.
— Поглядел, в самом деле колодки! Как быть? Снять их не может. Дай, думает, поплетусь потихоньку, а там что бог даст! Взял сеть и рыбу и пошел по насыпи. Идет он так потихоньку, идет… И вдруг перед ним черный поп! Совсем черный, как обугленный; лицо до самых глаз бородой заросло. «Давай я тебе колодки сниму!»