— Опанок, соли и еще кое-чего.
— Что ж, вы соль кусками в пищу кладете? — спрашивает господин, разглядывая ком соли.
— Сначала малость толчем.
— А опанки в церковь надеваете?
— Да, в церковь.
— А так босые ходите?
— Да, босые ходим, — отвечает Радан, лишь бы сказать что-нибудь.
— А змей вы не боитесь, когда босыми ходите?
— Нет, не боимся!
Тут господин развязал один из узелков в торбе и, словно удивляясь, говорит:
— Смотри-ка! Да ведь это же голова сахара!
— Да, голова сахара!
— Для кофе, наверное?
— Да, для кофе!
— И вы делаете варенье, печенье, локум, не так ли?
— Нет, это наш уездный начальник будет делать. У нас, слава богу, этого не делают!
— Так у вас начальник есть?
— Да, есть! — отвечает Радан, уже теряя терпение.
— А детки у него есть?
— Есть.
— Так вы для него купили сахарную голову?
— Да, для него.
— Э-э, видите ли, это хорошо, когда крестьяне так любят своих начальников.
— Хорошо.
— А вы на свои деньги купили?
— Нет. Он дал.
— Значит, на его деньги купили. Прекрасно, прекрасно. Выходит, это он будет делать детям локум.
— Да, да, он будет делать! — говорит Радан и спрашивает: — Извини меня за вопрос… Кто ты такой?
— Я?
— Да, ты; кто ты такой?
— Я, понимаете ли, профессор.
— Вот как! Значит, прохвессор, учишь старших учеников?
— Да, да, — отвечает профессор.
— Э, да ты, брат, почтенный человек, — говорит Радан и с состраданием смотрит на него; в глазах Радана можно прочесть: «Господи, и этот бедняга еще учит кого-то!»
И, хлестнув волов, говорит:
— Будь здоров, господин прохвессор.
— Сервус![8] — отзывается профессор.
— Дай бог, чтобы от тебя польза была! — уже открыто издевается Радан.
— Ваш покорный слуга, — отвечает профессор.
— Иди-ка ты прямо, да не свались в яму! — говорит Радан, давясь от смеха. И погнал волов, торопясь добраться хотя бы до трактира в Дубраве, а там уж будет легче. После передышки и ехать веселей.
Время уже близится к полуночи. В дубравинском трактире сидят крестьяне из окрестных сел. Кто вино пьет, кто ракию, кто в «туза» играет, кто — в «ремешок». Перед трактиром остановилась повозка. Открылась дверь, и вошел Радан.
— Добрый вам вечер, братья! — поздоровался он сразу со всеми.
— Здорово, Радан! Откуда ты в такую пору? — спросил тот, что сунул палец в ременную петлю, и поглядел на Радана.
— Не попал! — крикнул другой, в руках которого был ремень. — Давай двугривенный!
— Где ты, там неудача, Радан! — отдергивая руку, словно обжегшись, говорит тот, что совал палец в петлю. — Только на тебя глянул, двугривенный проиграл!
— Ведь это ты играешь в «ремешок»! При чем тут я! — говорит Радан.
— Как живешь, Радан?.. Туз, туз, туз!.. Откуда ты?.. Туз, туз… В такую пору? Где туз? — почти нараспев выкликает один из игроков, держа в правой руке две, а в левой одну карту, быстро меняя их местами, как требуют того правила игры, и одновременно расспрашивая Радана.
— Из города еду, — отвечает Радан.
— Вот он туз! — кричит отгадывающий и шлепает по одной из карт.
— Завтра будет туз! — восклицает сдающий, переворачивает карту и показывает даму.
— Эх, ни дна ему, ни покрышки! — кричит неотгадавший. — А и верно, ты, Радан, неудачу приносишь!
— Сами вы, как я погляжу, неудачники, — отвечает Радан. — Ну хватит дурака валять, посидим как люди.
— Ей-богу, верно говоришь, — поддержали проигравшие, поднялись и уселись за длинный стол. Встали и другие, бросили игру и подсели к Радану. Радан заказал себе вина, остальные — кто что хотел.
— А чем ты на базаре торговал? — спрашивает тот, что проиграл в «ремешок».
— Продал малость пшеницы да шерсти. Подходит юрьев день, а с ним, прости господи, мои мучения. Надо налог платить, а тут время приспело этому поганцу процент выплачивать, хоть ты лопни.
— Не Узловичу ли? — спрашивает тот, что сдавал карты.
— Ему, скотине!
— Э, попался Узловичу в лапы, добром не вырвешься!
— А скажи, Радан, — спрашивает один из крестьян, — скажи по правде, сколько ты у него занял?
— И не говори, брат! Не дай бог никому в такие долги влезть! Помнишь, в позапрошлом году я отделился от брата. Остался с женой и детьми. Что делать? Как быть? Не знаешь, за что прежде браться: то ли за скотом смотреть, то ли плетень ставить, столбы вкапывать да оплетать. А жить-то в хлеву приходится. Дожди пойдут, куда деваться? Дом ставить надо, а не на что. Уж и стыдно, люди смеются: «Вот так работничек! До сих пор в хлеву живет!» — и нет тебе никакого выхода!
— И верно, нет, — сказал кто-то.
— Как быть? Куда податься? Э, думаю, возьму-ка деньжат взаймы, какая ни на есть, а крыша над головой будет. Да как бы не так! Денег-то в долг никто не дает, хоть плачь! Давать дают, да назад вдвойне требуют. Потом зажмурился и айда к жиду нашему, Узловичу поганому. «Дай ради бога, и по-божески!» А он видит, припекло тебя, и стрижет как хочет. Так с грехом пополам вырвал у него пятьдесят дукатов и построил домишко. Эх, господи, да кабы не дети, завтра же спалил бы его!
— И он дал тебе пятьдесят дукатов? — спрашивает тот, что играл в «ремешок».
— Дал, чтоб ему пусто было!
— И большой процент содрал? — спрашивает игравший в «туза».