Когда Кая управилась, тетушка Юла, подразнив ее немного, склонилась над кроватью, прошептала непонятные слова, подпорола подушку, сунула туда сверток и снова ее зашила. Затем они отправились домой, расфуфырились и снова вернулись ждать уездного. Не успели сесть, как сверху, с горы, донеслись шум и пение. Выглянули в окно и увидели пять колясок и несколько всадников, въезжавших в город; вскоре по улице уже двигалась целая процессия, а в дверях лавок стояли любопытные.
— Едут! Ну, смотри, не оплошай! — крикнула тетушка Юла и вышла во двор, где в ту самую минуту остановилась коляска, из которой выпрыгнул молодой и красивый, однако весьма надменный господин. Он протянул руку в коляску и сказал:
— Выходи, Люба!
В тот же миг показалась красивая женская головка, а вслед за ней и вся «персона» новой начальницы, которая, опершись на плечо мужа, спрыгнула на землю.
Подошел приехавший в другой коляске Милош Джюкин. Он и представил молодой паре Юлу и Каю. Белые как полотно, стояли они неподвижно, с трудом сдерживая глубокий вздох, готовый вырваться наружу. Едва вымолвив «добро пожаловать», они вслед за вновь прибывшими поднялись наверх. Войдя в покои, хозяйка заявила, что кровати стоят не на месте и что завтра их надо переставить в другую комнату, а потом шепотом спросила Милоша, кто эти женщины. Тот в двух словах объяснил ей, кто такой дядюшка Глиша, но первая дама уезда, не слушая, тут же обернулась к окаменевшей Кае.
— Кто бы завтра пришел помыть мне полы в комнатах? — спросила она.
Юла ответила, что на то есть жандармы, а вообще в городе нет таких уж бедных женщин, что захотят пойти в услужение, затем пожелала спокойной ночи и, не дождавшись, что госпожа поблагодарит ее за оказанные услуги, схватила Каю за руку и пошла прочь, дрожа и проклиная судьбу. На улице их провожал хохот девушек, кое-кто даже хлопал в ладоши, но они шли, не оглядываясь, и, только придя домой, взглянули друг на друга и разрыдались. Долго лежали они, обливаясь слезами, и даже не заметили, как в комнату вошел дядюшка Глиша. Увидев их в такой печали, он сел за стол, долго молчал, потом вздохнул и заговорил:
— Эх, Юла, Юла, говорил я тебе, выбрось дурь из головы, но ты и слушать меня не хотела — такого жениха упустила из-за твоих бабьих фантазий. У меня сердце сжимается, когда я мимо лавки Васы прохожу, — чего там только нет, полки так и ломятся от товару, любо-дорого посмотреть, а ведь все это могло принадлежать дочери нашей! Эх, горюшко мое горькое, что ты сделала с нашим ребенком! Стыдно по городу пройти — все на меня пальцем тычут, словно на белую ворону…
Это уже было слишком. Юла не могла стерпеть, чтоб дядюшка Глиша читал ей мораль. Она поднялась со своего ложа и начала сперва тихо, вроде бы умоляюще, но постепенно вошла в раж и принялась с жаром втолковывать ему, что ничего еще не потеряно, что Кае на вербное воскресенье только девятнадцать минет, что она еще молода и потом неизвестно, сколько здесь пробудет этот начальник. Может, его летом переведут куда-нибудь и т. д. и т. п. Словом, все осталось по-старому, решено было ждать лучших времен.
Прошло два года, а Кая все не стала первой дамой уезда. Скучно подробно описывать эти долгие два года. Кроме одного приказчика, служившего у торговца опанками, никто к Кае не сватался. Наконец по городу прошел слух, что уездного переводят в Ужицкий округ, и действительно, спустя месяц вышел указ о переводе уездного начальника «в интересах дела» в Ужицкий округ, а на его место назначили, также в интересах дела, начальника 1-го класса из К-ского округа В. Г.
Когда по городу пошли первые толки, в дом дядюшки Глиши вернулось былое высокомерие. Но после указа оно вновь сменилось отчаяньем. Все знали, что новый уездный женат, и знали не только потому, что он был чиновником 1-го класса (следовательно, уже в годах), но главным образом потому, что он когда-то служил в соседнем уезде писарем и тогда уже был женат. Так что семья дядюшки Глиши ждала его без особого нетерпения. Наконец он приехал с женой и восемью дочерьми, и вот тут-то в доме дядюшки Глиши и начались бесконечные свары. Дядюшка Глиша требовал выдать дочь за первого, кто к ней посватается. Юла сначала противилась, но, поразмыслив хорошенько, согласилась и дала Глише слово выдать дочь за первого подходящего жениха, понимая, что если за последние два года таковых не появилось, то вряд ли они появятся и в ближайшее время. Однако где-то в укроминах ее души тлела надежда, что и нынешний начальник здесь не засидится, ибо он уже стар и непременно получит повышение. На том и порешили.