Хэтти Новембер оставила ее одну, связанную, в своей спальне; этот поступок показался Икке довольно странным и в некотором смысле неосторожным. С другой стороны, зачем сажать ее в камеру? Обе – она и Хэтти – знали, что Икка никуда не денется. Знали, что Икка явилась сюда, во дворец, с определенной целью, что ей нужно получить ответ на некий вопрос… сейчас все это казалось таким далеким, неважным. Она ужасно хотела спать.
И когда она задремала, ей снилось, что у нее в голове нет ни единой мысли и что она грызет кости.
Икка проснулась внезапно; ей показалось, что она задыхается. Последние розовые лепестки переварились в желудке Кэресел. Икка почувствовала, как внезапно разорвалась связь между ними, ощутила отсутствие Кэресел, ощутила, как ясность сознания наконец
К счастью для нас – иначе наша история на этом завершилась бы, дорогой читатель, – Икка пришла в себя, стала лучше соображать и поняла, как нелепо себя вела.
Разумеется, ей нужны новые Святые.
Разумеется, она еще далеко не закончила.
Она откинула голову на деревянную спинку кресла, к которому была привязана, заставила себя сглотнуть слюну и бесполезную магию, чтобы смочить пересохшее горло, и сосредоточилась на Хане и Туле. Уставившись в потолок, скрытый в тени – портьеры по-прежнему были задернуты, – она подумала: «Иди ко мне».
И в спальню вошла Кэресел Рэббит.
У нее был в высшей степени самоуверенный вид – весьма нелепо, если учесть состояние ее одежды и раны на руках и ногах. Ведьма-ворона подбоченилась и оглядела комнату.
– О боги, как же здесь уныло! Но не только из-за твоего присутствия, Алиса.
Кэресел отдернула шторы, и Икка заморгала. Оказалось, уже наступил вечер. Икка совершенно утратила представление о времени и безуспешно попыталась сообразить, куда, черт побери, девался этот день. Когда ее глаза привыкли к свету, она увидела, что Каро опустилась на колени перед книжной полкой, стоявшей у окна, и снимает с полки какие-то книги.
– Ты ела? – спросила ведьма-ворона, оборачиваясь.
Одной рукой она придерживала стопку книг, лежавшую на колене, а второй приглаживала волосы над ухом. Это движение Икка часто видела в прежней жизни; она пристально наблюдала за рукой Каро, любовалась ее небрежной грацией.
– Не помню.
– Ну а сейчас хочешь есть?
Икка внезапно вспомнила свой сон. Треск кости, вкус костного мозга… Кстати, она не была уверена в том, что это был только сон. Она пыталась оттеснить их голод на задний план, так? Когда же она успела утратить контроль над происходящим? Она… они должны были сожрать только королеву.
– Не хочу, – буркнула Икка, чувствуя подступающую тошноту.
«Не плачь», – выругала она себя.
Это было унизительно – то, что она вообще вынуждена запрещать себе плакать; то, как быстро она расклеилась.
«Вспомни, что ты сумела покинуть Лабиринт только благодаря Святым и розовым лепесткам».
Икка вдруг заметила, что Каро разглядывает ее. Она немного приподняла подбородок, про себя возблагодарила богов за то, что он не дрожит, что она в силах встретить взгляд черных глаз Каро твердо и – разумеется, читатель – не чувствуя ничего, кроме горечи, такой сильной, что она была буквально осязаемой. Каро всегда оказывала на нее такое действие. Отрезвляющее. Икка в состоянии была сейчас испытывать за это благодарность; и нет, это не означало, что у нее в душе ожили какие-то там нежные чувства.
– Чего? – наконец рявкнула Икка.
– Ты же у нас умеешь читать, так?
– Что? Да. – Икка взглянула на книги, которые Каро прижимала к груди. – Точно так же, как ты.
Каро раздраженно скривила губы, продемонстрировав клык.
– Не могу[44]. – Она махнула рукой. – Самодовольная сучка.
– Чего ты не можешь?
– Читать.
Икка заморгала.
– Я видела, как ты читала.
Более того, Кэресел читала Икке вслух, в спальне сиротского приюта; голова Икки лежала у нее на коленях, а Каро читала до тех пор, пока не начинала хрипеть и смешно шепелявить. Но Икка любила ее голос, любила запах бумаги и типографской краски, фантастические истории о сотворении мира, которые разворачивались у нее в голове; занавески трепетали на ветру, стены комнаты наступали со всех сторон, из углов пахло пылью, ветви глицинии шелестели за окном. Она улыбалась, уткнувшись лицом в бедро Каро, когда та читала описания насилия, – но вовсе не потому, что ей нравились сцены насилия. Рассказчик понимает, что у читателя вполне может возникнуть такое предположение насчет нашей жестокой и колючей, как куст шиповника, девушки. Икка улыбалась потому, что, слушая описания кровопролития и зверств, испытывала совершенно те же эмоции, что и раньше, когда в книге говорилось о другом.
