И сейчас, пытаясь подняться и призывая на помощь свою магию, Икка вспомнила. Всякий раз, когда она думала о смерти и о том, как она хочет умереть, – если у нее будет выбор… О да, она будет бороться за то, чтобы получить выбор! Так вот, всякий раз Кэресел была в ее мыслях. Иногда обе они были древними, иссохшими старухами, Каро обнимала Икку за талию бледной сморщенной рукой, шептала ей на ухо стихи, и это было последним, что слышала Икка перед смертью. Иногда Кэресел перерезала ей глотку.
Икка по-прежнему хотела этого. По-прежнему хотела, чтобы Кэресел была с ней в ее последние мгновения. Она не знала, что это значит. Не понимала, почему ей нужно от Каро все: любить ее, и ненавидеть ее, и все равно убить ее. Она знала только одно. Хэтти устроила так, что Каро здесь не было. И поэтому к тому моменту, когда Каро – то есть тело Каро, марионетка Хэтти – схватила ее, Икка была готова. Икка была настолько разъярена, что магия сочилась из ее глаз, изо рта, из ушей; она ничего не видела из-за серебристой жидкости, заливавшей ее лицо, ничего не чувствовала, потому что магия, выступившая вокруг ногтей, жгла кончики пальцев. Каро вцепилась ей в ногу, Икку тащили в «шатер» из дрожащих, вопящих гигантских крыльев; черные тела ворон были озарены зловещим светом магии Каро. Икка расправилась со всеми одновременно, нажала на каждое темное пятнышко в легких каждой птицы, и Тьма расцвела в них, растворила их тела, и Каро оскалила синие зубы от боли, когда птицы отцепились от нее и посыпались вниз. Каро стиснула когтистыми лапами предплечья Икки, придавила ее к земле.
– В ней было так много горя, – раздался голос Хэтти изо рта Каро.
Икка не видела ее глаз – они тоже были залиты магией.
– Я забрала ее боль. Я могу забрать и твою боль, Иккадора. Я чувствую ее. Я снова нащупала этот «канат», который вас соединяет. Теперь я знаю, что это такое. Сначала я подумала, что это ненависть, но нет; это Скорбь. Это божество-паразит вцепилось в вас мертвой хваткой. Если бы в ваших душах было больше доброты, вы не выжили бы. Должно быть, ты чувствовала Скорбь в ее душе, а она – в твоей. Как же вам, наверное, было страшно в Стране Чудес; вы боялись, что один или другой конец этого «каната» оторвется. Тебе стоит только попросить меня убрать его. Тогда тебе не придется больше испытывать Скорбь, резать этот канат, не будет больше ни страха, ни боли, ни сожалений, ни воспоминаний. И все будет хорошо. Значение имеет только то, что происходит сейчас; и неважно, любили вы друг друга в прошлом или нет.
Икка могла бросить все это в любую минуту; она выбралась бы в реальный мир, покрытая синяками, но живая, и никто, никогда больше не увидел бы ее. Или она могла продолжать борьбу, убить это бездушное существо с лицом Каро, новую Святую, созданную королевой. Но у нее была другая цель.
– Каро… – хрипела она, цепляясь за руки, душившие ее. – Кэресел…
Сначала Икка хотела разрушения; она хотела истребить род Ккулей за то, что они уничтожили прежний мир, мир без Святых, за то, что Текка поверила им, когда они обещали ей безопасность в ее собственном доме. Но теперь ведьма, в теле которой раньше жила Кэресел Рэббит, собиралась ее убить, и Икке все стало окончательно ясно. Она даже не задумалась бы о покушении на Хэтти, даже пальцем не пошевелила бы, если бы не узнала, что Кэресел служит королеве, что она теперь любимица Хэтти. Икка не приехала бы в Петру, не очутилась бы в Лабиринте. Она не зашла бы так далеко. Это была не ревность; это было ближе к желанию отомстить.
А точнее – к желанию близости.
Она готова была уцепиться за любой предлог, лишь бы оказаться поблизости от Кэресел. Но не готова была признаться в этом даже самой себе.
«Милостивые боги».
Перед глазами у нее все расплывалось. Она плакала.
«Это же просто смешно, твою мать».
После всего, что она натворила… она не заслуживала быть с Кэресел.
Но и Хэтти тоже ее не заслуживала. Только не так.
– Ты ничего не знаешь о моих богах! – заорала Икка, обращаясь к Каро, к Хэтти; она кричала так громко, что от нее почти ничего не осталось, только кровавое пятно, чувство вины, боль, гнев. –
И когда Каро надавила, чтобы задушить ее, магия Икки снова ожила, и она почувствовала сначала вкус этой магии, а потом вкус собственной крови и, прежде чем испустить последний вздох, отдала Тьме приказ.
Вверху, над головой Кэресел, качались ветви деревьев. Деревья наблюдали.
Икка сучила ногами, взрыхляя землю. Холодные руки давили ей на горло, у нее потемнело в глазах. Ветерок коснулся ее побагровевшего лица, и она мысленно обратилась к Лесу: «О, я знаю, я
