— Да в чем дело? — теряя терпение, перебил Батов.
— В том, что вчера было заседание бюро райкома. Вопрос о фураже. Тебя вызывали, а ты план ломаешь.
— Я о фураже вчера и звонил. В леспроме был. Не дают.
У Храмцова обозначились вокруг глаз мелкие морщинки.
— Чужими руками жар загребаешь?
— Мы им заплатили бы… за наличный расчет. Там Мухин дело мутит.
— Бросьте вы! Сами виноваты, так нечего и сваливать с больной головы на здоровую. От тебя нет даже сводок обеспеченности кормами, приходится идти вслепую. Но мы-то знаем, что у тебя творится.
— Что?
— Ничего. Давай о кормах кончим. Райколхозсоюз дает сорок центнеров с условием: вывезти в три дня. Не вывезете — отдаст другому колхозу.
Храмцов помолчал и спросил:
— Ну, что там у вас произошло? Рассказывай!
Батов коротко рассказал о последних событиях. Храмцов слушал, потирая дряблую щеку. Казалось, что у него болели зубы.
— Кто председатель колхоза? — спросил он, когда Андрей кончил.
— Я.
— Напрасно. Ты — уполномоченный райкома и должен это помнить. До тебя кто председателем был?
— Кокосов.
— Ах, да, знаю. Ну и что? Почему сняли?
— Технически неграмотный, потом чуждый. У него мать просвирня.
Секретарь поднял плечи и засмеялся.
— Испугались… Мать просвирня! Хорош… Колхозники не против тебя?
— Нет.
— Ну, это самое главное. Так вот. Клягин — в райколхозсоюзе.
Секретарь явно давал понять, что разговор окончен. Батов не уходил.
— Если дело решенное, зачем меня звали? — заговорил он. — Лошадь зря гнал… У нас и так с лошадьми беда. Колхоз до меня развалился. Теперь собираем по косточкам. Но мы все же добились: две бригады организовали, ремонт сельхозинвентаря идет полным ходом. И сводки подаем ежедневно. Вот с питанием, безусловно, плохо… У вас тут толку добиться нельзя. Можно или нет семенной фонд урезать?
— Этот вопрос завтра решим. — Секретарь перебирал на столе бумаги. — Хотел я тебе показать протокол бюро, да печатать, должно быть, унесли. Материал по ликвидации кулацких хозяйств утвердили. Семфонд тоже. Клягин привезет окончательный результат. Чего не хватит, изыскивайте на месте.
— То есть, как на месте?
— Ясно. Без всякого «то есть». По хлебозаготовкам до сих пор задолженность за вашим сельсоветом числится. Нужно найти, взять. Понятно? Тут вот дело поступило о Гонцове. Против середняка ход неверный. Это и привело к тому, что люди побежали из колхоза. Середняк — экономическая база колхоза. Бедняки только вместе с середняками способны противопоставить себя кулакам.
— Мы его не трогаем.
— А с работы сняли?
— Он больной.
— По рукам бьете. Ну ладно. Так вот, с хлебом… Мы со своей стороны хлопочем ссуду сортовых семян. Если область даст — вам в первую очередь. А теперь найди Клягина… Вот парень! Без шуму, а упорный. Большевик с десятилетним стажем. Его бы в председатели! — Храмцов встал. — Но это я так, между прочим. У него разнарядка на сено. Завтра начинайте возить. Все.
В райколхозсоюзе Батова окликнул агроном Карев:
— Слушайте, вы из «Дружбы»?
— Да.
— Слышал, слышал. У вас с кормами плохо. Даем. Из колхоза «Путь Ленина». — Глаза Карева смеялись. Чуть-чуть вздрагивали крылья бровей.
Они обменялись рукопожатием.
— Вам обязательно надо помочь.
— Спасибо! — Батов еще раз пожал сильную, мускулистую руку Карева.
— Ну, меня не за что благодарить. Мое дело маленькое. Вот правительству, партии скажите спасибо: поддержали нас. Как колхозники оценивают решение ЦК от 15 марта?
— Многие возвращаются в колхоз.
— И приказов не надо? — улыбнулся Карев.
— Нет.
Они оба рассмеялись.
— Все собираюсь к вам, — сказал Карев.
— Вот это было бы дело! У нас с землеустройством задержка.
— Загляну, загляну. Непременно приеду. На посевную. Вы знаете, нынче в план включено двадцать процентов широкорядного посева. Любопытная штука! Это рядовой сеялкой, через ряд. Преимущества — механизированная прополка, разрыхление почвы и, стало быть, удержание влаги и, наконец, экономия на семенах. Вы слыхали что-либо о широкорядном?
— Нет, — рассматривая курчавый хохолок на лбу Карева, сознался Батов. — Я ведь рабочий. Приезжайте.
Он пожал руку Кареву и вошел в кабинет заведующего райколхозсоюзом.
Дуня сидела на постели. На печи тихонько всхрапывал Никита. Дуня прислушивалась к дыханию отца и думала об его стариковском одиночестве. Думала и о своем: «Уж лучше бы пошла я работать в леспром, там, по крайней мере, без попреков. Доить коров, поить телят — это все ничего. К работе я привыкла. Но ведь каждый день приходится выслушивать: своей коровы не привела, а тут к молочку поближе…».
И еще казалось ей, что в избе пахнет дегтем. Пахнет от рук, от волос, от платья…
Дуня подошла к окну и стала смотреть на побуревшие, подмытые водой Кочердыша березы. Белело утро. Надо льдом озера поднимался жидкий пар. Она стояла долго, до боли в глазах всматриваясь в поворот дороги. Она словно ждала кого-то. И вдруг поняла, что ждет Андрея.
Усилием воли оторвавшись от окна, Дуня огляделась. Кругом — сор, обрезки кожи. Промозглый воздух пропитан едким запахом вара. «Эх! Надоело!». Она схватила веник, подмела пол. Накинула жакетку, шаль и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
