Голодная скотина ревела. Последние дни коровы жили на одной соломе, которую брали с крыш. Доярки жаловались, что молока не стало совсем.
Тогда-то Батов и обратился к Сыроваровой:
— Вот что, товарищ секретарь, мы тебя определяем в доярки. Дело там не чисто… Правда, корм плохой, но все же… Возьми Фросю Уйтик и — валяйте!
Сыроварова в первый же день обнаружила, что коров не продаивают, корм задают как попало, в грязь, учет труда ведут не с количества надоенного молока, а с числа коров. Когда все это исправили, а солому начали рубить и запаривать, удои повысились. Но все-таки тяжело было смотреть на заморенный скот. Сейчас, увидев идущего навстречу Андрея, Дуня подбирала слова, чтобы сказать ему об этом.
Андрей издали махнул рукой:
— Живем! Сейчас подводы посылаю за кормом. Сорок центнеров дают.
Дуня, держа на локте подойник, потуже стянула концы шали.
— Откуда?
— Из колхоза «Путь Ленина».
— Только сорок?
— А что?
— Мало. Это — лошадям на неделю. А коровам? Слышишь, как ревут?
— Коров можно скоро на подножный корм.
Они шли рядом. Батову мешал подойник на руке Сыроваровой, и он шагал обочиной дорожки.
— С мертвой точки мы сдвинулись. Это главное. Смотри, как Грохов заворачивает! Я был сегодня у него. Сеялку он отремонтировал, а ведь совсем утиль была.
Батов, не замечая того, нажимал на подойник. Дуне было неудобно, но она подойник не убирала.
— Когда из района?
— Ночью. Домой хотелось скорее попасть.
Она взметнула длинные ресницы. Глаза их встретились, и подойник перестал давить. Но Батов и этого не заметил:
— Я спешил с разнарядкой. За сеном сегодня же надо послать.
Дунины глаза померкли. Несколько минут шли молча.
— Да, вот что, я давно хотел спросить, — Батов чувствовал, что Дуня чем-то смущена. — У тебя отец — сапожник?
— Да.
— А он как, крепкий еще? Лет ему сколько?
— Зачем спрашиваешь? Работать, да? — Дуня говорила отрывисто. — А ты говори. Он нужды хлебнул по самое горло. Работать любит.
Батов неожиданно заторопился.
— Вот и хорошо. Так ты ему скажи. Сбрую мы ему поручаем, починку… Ладно?.
Дуня кивнула и скрылась в воротах скотного двора.
Фрося уже ждала ее.
— Ты что это?
— Чего?
— Плачешь?
Дуня провела рукой по глазам.
— Чего выдумала? Это я так. Насморк у меня.
Вечером она передала отцу слова Андрея.
— Согласен?
— Ясно, — живо отозвался Никита. — Где работать-то?
— У Степана в бане.
Наутро, чуть свет, Никита собрал свой инструмент в мешок. Во дворе Степана было еще пусто, когда он постучал в оконную раму.
Подводы за сеном должны были выехать в ночь. Всего шло пятнадцать подвод. Старшим ехал Колька Базанов.
Когда Батов сообщил об этом Сыроваровой, та неожиданно стала возражать.
— А почему не Антипа?
— Базанов — комсомолец, грамотный…
— Тут грамоту небольшую надо!..
— Почему ты против Кольки? Что у тебя с ним?
Смуглое Дунино лицо вспыхнуло румянцем:
— Вовсе не у меня! А ненадежный он… Жаль, что из комсомола не выбросили.
Дуня сама не понимала, что с ней творится.
Батов, давая поручение Кольке, был твердо убежден, что он его выполнит. Андрей знал о разрыве Кольки с отцом и не мог не уважать его. «С Ниной поговорить надо, — думал он. — Насчет Кольки и насчет Миши. Политически они подкованы плохо…».
Между тем Колька готовился к поездке: починил обутки, пошел к Степану и густо смазал их дегтем.
В раздумье Колька шел к дому Калюжонка, где жил последнее время. На берегу у черных бань он неожиданно встретил Фросю. Та несла в одной руке большой чугун, а в другой веник. Колька вспомнил, что сегодня суббота. Завтра — воскресенье… На проталинах городища начнется гулянка, Петька Барсук будет играть на своей гармонии… А Фрося шла мимо, и походка ее казалась легкой, танцующей.
— Баню топить? — крикнул Колька.
Она через плечо кивнула головой. Глаза ее смеялись. Придерживая веник подбородком, она пыталась открыть дверь бани.
— Дай я открою.
Фрося посторонилась, но Колька не спешил открывать. Он смотрел на девушку.
— Ну, чего уставился? — нетерпеливо спросила Фрося. — Чего на мне написано?
— Ничего… Ишь ты какая!
Колька попытался обнять ее. Фрося увернулась.
— Ишь ты! Нашел место…
Колька натянуто улыбнулся.
— Фроська, а ведь Костя женился…
— А дальше что?
— Ну вот… Чего ты ломаешься?
— Мне воля еще не надоела! Обо мне вон что по Застойному говорят… Ты сам обо мне каждому в уши дуешь.
Она отвернулась. Они с минуту стояли молча.
— Я сегодня за сеном еду, — пытаясь завязать разговор, начал Колька.
Молчание.
— Завтра на полянку пойдете?
— Пойдем. Петька с гармонией будет.
Колька достал из разбитой пачки папироску и, пытаясь казаться равнодушным, стал легонько поколачивать мундштуком по ногтю.
— Я в понедельник только вернусь, — не вытерпев, вздохнул он.
— А ты заплачь.
Разговор снова иссяк. Не закурив папиросы, Колька смял ее и бросил на землю.
— Меня ведь отец на Феньке хотел женить.
— Ты к чему это?
— Так… Я ему про тебя сказал. Из-за тебя и ушел-то.
— Ой ли?
— Правда…
— И не врешь?
— Вот те крест! — Колька быстро перекрестился.
Фрося звонко захохотала и прислонилась к косяку. Пушистые, как пчелки, брови ее вздрагивали, будто порывались взлететь.
— Чего тут смешного? — обиженно спросил Колька.
