Так, кроме любящей жены, Мехмет приобрел место ассистента на кафедре в Измире, которого, он прекрасно понимал это, ему самому не видать бы никогда. Старый почтенный профессор, которому расхвалили нового аспиранта, сначала отнесся к его талантам весьма скептически, но появление Сибел все поставило на свои места. В отличие от ее прежнего научного руководителя, нынешний терпеть не мог женщин – научных работников, аспиранток, карьеристок и просто умниц. И ему показалось вполне естественным, что мужняя жена, ожидающая ребенка, собирается сидеть дома и помогать мужу писать диссертацию.
Но это все в прошлом…
Диссертация давно написана, опубликованы несколько статей; старый профессор умер, и теперь никто в университете не знает, что к лекциям и работам доктора наук Мехмета Шимшека имеет отношение его жена.
Да, с Сибел ему повезло – это однозначно. Мало того, что она, отказавшись от честолюбивых намерений, подарила ему свои разработки и мысли, она оказалась прекрасной хозяйкой и хорошей матерью. Мехмет никак не ожидал такого рвения от избалованной (какой она ему казалась) девушки из богатой семьи. С детства привыкла получать все, чего хочет… но надо отдать ей должное: с годами эта привычка превратилась в потрясающую работоспособность, упорство и целеустремленность. Она по-прежнему получала все, чего хотела, и добивалась этого сама, своими силами и своим умом. Благо ума ей не занимать.
Мехмет не мог не понимать, что жена умнее его. Ну и что?
Разве мало таких семей, и вполне благополучных?
Пусть направляет свой ум на воспитание детей, хозяйство и прочие женские штучки. Однако вскоре ему стало ясно, что «прочие женские штучки» так же мало интересуют ее, как его самого – высшая математика. Которой он обречен посвятить жизнь и к которой у него, как говорили, были некоторые способности. Но «некоторых» было мало, чтобы занимать то положение, которое грозило ему из-за незаурядных способностей жены. Мехмет представлял себе, как это будет выглядеть: сначала доцент, потом профессор, репутация блестящего ученого, прекрасные монографии и учебники – а за всем этим постоянный страх перед публичными выступлениями и научными дискуссиями, даже перед разговорами с коллегами… ну уж нет! Жизнерадостному, жизнелюбивому, обаятельному Мехмету такая перспектива совсем не нравилась.
И он быстро сориентировался в этой ситуации и выбрал роль, которую будет играть.
Собственно говоря, эта роль настолько приближалась к его истинному лицу, что он почти не чувствовал надетой маски. Итак: я не карьерист, я не хочу посвящать чистой науке всю свою жизнь, в которой полно других радостей; я люблю людей и общение больше, чем цифры, к которым у меня, говорят, есть способности; я предпочитаю преподавать, а не заниматься исследовательской работой; да что вы, вы мне льстите, какой такой талант я гублю, не надо преувеличивать…
Роль удавалась прекрасно.
Господин Мехмет был любимцем коллег, ибо не претендовал на высокие должности и никак не проявлял в повседневном общении того блестящего ума, о котором недвусмысленно говорили его немногочисленные статьи и главы в написанных им учебниках. Его любили студенты, потому что он был непридирчив, лекции старался сделать понятными и веселыми, любил поболтать с молодежью и снисходительно смотрел на прогулы и не вовремя сданные курсовые.
Его обожали студентки, секретарши и лаборантки. Мужчины, как это всегда бывает, только диву давались, что находят женщины в этом невысоком, полнеющем и лысеющем, да к тому же безнадежно и окончательно женатом математике.
Мехмету нравилась репутация сердцееда. Хотя ничего лишнего, кроме обаятельной улыбки, в стенах университета он себе не позволял. Но с улыбкой, адресованной двум-трем самым хорошеньким студенткам курса, он ничего не мог поделать. Нет-нет, он отнюдь не заводил романов ни с ними, ни с аспирантками, используя свое служебное положение и их зависимость от него.
Но ему нравилась легкая атмосфера флирта, отвлекающая его от сухих и скучных цифр, формул и теорем, завораживавших его жену; он любил, чтобы с ним кокетничали и пытались его завоевать. Он не мог читать лекцию, если на него не смотрела хотя бы одна пара влюбленных, восторженных глаз. И, как правило, смотрела не одна. Девчонкам ведь тоже до смерти надоели эти формулы и математические знаки, им хочется нравиться, строить глазки, казаться себе неотразимыми. И на занятиях по математике они себе такими и казались.
Мехмет черпал энергию в их обожании, но, даже выделяя из общей массы какую-то одну девушку, никогда сам не делал первого шага, не позволял себе никаких двусмысленных намеков или приглашений; он вел себя как безупречный отец семейства, а если, бывало, девушки сами выражали готовность и очень просили объяснить им трудную теорему наедине и не в аудитории, то… ну что же? он не святой, инициатива исходила не от него, так что никаких претензий и взаимных обязательств, да, милочка?
