– Спасибо, я тоже ничего не хочу, – Кемаль видел, что ей зачем-то нужны эти перемены тем.
Айше вышла в прихожую.
«Надо бы купить радиотелефон или переставить этот в гостиную, – на ходу подумала она. – Но если я скоро уеду, и как минимум на полгода, то зачем что-то менять? Ой, а ведь тогда мне не нужна и квартира! И, кажется, срок аренды скоро кончается. Надо брата спросить».
Она набрала домашний номер брата. Занято. Занято было и у Сибел.
Может, они между собой разговаривают? Звонить Софии почему-то не хотелось. Сейчас приедет Октай, и все разъяснится без Софии.
Она вернулась в свое кресло в гостиной.
– У всех занято. Чтобы не терять времени, расскажу вам про голубую розу. И вы убедитесь сами, что эта философия или лирика совсем из другого романа. Я росла без матери, у родственников. То у одних, то у других. Брат не хотел никому отдавать меня насовсем, зарабатывал сколько мог. Впрочем, дело не в этом. Когда мне было лет девять, я жила у одной старенькой родственницы, вместе с ее внуком. Она приходилась мне, кажется, двоюродной или даже троюродной бабушкой, но я считала ее просто бабушкой и так ее и звала. Вообще, я ее любила больше всех женщин, с кем мне приходилось жить. Я прожила у нее год или полтора, когда она вдруг начала хуже видеть…
…Бабушка теряла зрение. Слепота прогрессировала стремительно, и врачи, те немногие, которые были доступны их небогатой семье, только разводили руками. Это не было похоже ни на старческую дальнозоркость, ни на примитивную близорукость, ни на катаракту. Очки не помогали, потому что, как описывала свои ощущения бабушка, перед ее глазами словно стояли два темных облака, становившиеся все темнее и темнее…
Удивительнее всего было то, как бабушка восприняла свою болезнь. Эта уже старая, необразованная, простая женщина ни разу не пожаловалась, не проронила ни слезинки, старалась как можно меньше обременять своих близких и беспокоилась только о том, что скоро не сможет делать свою привычную работу по дому, заботиться о внуках и заниматься рукоделием. А она была редкостная мастерица. Кружева, вязание, вышивание, шитье – за что ни бралась бабушка, все потом с завистью и восхищением рассматривали ее соседки и приятельницы.
Она и представить себе не могла, что с этими занятиями, на которые она тратила все свободное время (а много ли его у вдовой пожилой домохозяйки, воспитывающей двух неродных внуков и вдобавок стесненной в средствах?) и всю творческую энергию, отпущенную ей природой, ей придется расстаться.
– Для нее эти кружева и подушки, скатерти и занавески, гобелены и салфеточки были тем же, чем для меня стало сочинительство, – рассказывала Айше. – Наверное, каждому необходимо творчество. Вот и моя невестка такая же – настоящая художница, хоть и без специального образования. И когда бабушка поняла, что скоро совсем перестанет видеть (а она как-то сразу это почувствовала, никаких врачей не слушала), то она решила, что надо привыкать все делать на ощупь, не глядя. С вязанием и кружевом было легче, она и так настолько хорошо владела крючком и спицами, что почти на них и не смотрела, когда работала.
А вот с вышиванием возникли проблемы. Она умела на ощупь втыкать иголку в канву практически с точностью до миллиметра, но – цвет… Цвета она различала все хуже и хуже, а вскоре могла только сказать, темный это цвет или светлый. И спрашивала детей: это голубой или зеленый? это желтый или белый?
– Дальше вы, наверное, и сами догадаетесь? Мы решили подшутить и подсунуть бабушке не те нитки, которые она просила. Ей хотелось вышить розу – обыкновенную, бело-розовую – на голубом, небесном фоне. Мы сговорились и, хихикая, подавали ей не те цвета… теперь-то мне стыдно, конечно. В свое оправдание могу только вспомнить, что мысль была не моя, а Ибрагима (так звали моего кузена), и что мне, помнится, несколько раз хотелось во всем признаться бабушке, чтобы она не вышивала эту ужасную голубую розу, над которой потом будут смеяться все соседки.
Но Айше не призналась, и аляповатая, нелепая подушка была закончена. Бабушка гордилась собой: почти ничего не видя, сделать-таки вышивку крестом, причем не какой-нибудь геометрический орнамент, а многоцветный рисунок. Дети с нетерпением ждали реакции посторонних: Ибрагим со злорадством и обычной детской жестокостью, Айше с тайным страхом перед обидой бабушки и стыдом. Но ничего не случилось. Совсем ничего! Никто не смеялся.
Заходившие в гости соседки и родственники, словно сговорившись, хвалили вышивку, искренне восхищаясь мастерством и силой характера слабо видящей женщины.
– Это я для Айше, сиротки моей бедной, приданое делаю. Ей, кроме меня, кто же свяжет и вышьет? Вот скатерть и салфетки сделала, кружева еще успею, если жива буду. К этой подушке теперь хочу покрывало вышить, пока не совсем ослепла.
Но она не вышила покрывала. Ей становилось все хуже, и не только глаза, но и руки отказывались служить. Стремительно слабеющие пальцы уже не могли держать крючок и иголку, и подушка с голубой розой стала ее последним рукоделием.
