Голубка и ворон полностью

– Но чтобы меня выбрала избалованная принцесса из дома самого Аэтиоса?

Рэйф покачала головой, пытаясь представить эту особу рядом с Ксандером. Она же будет зациклена на самой себе. Слишком эгоистичная, она не сумеет вписаться в жизнь воронов. Привыкшая задирать нос, не соизволит разобраться в том, как все устроено в Доме Шепота. И, самое ужасное, она никогда не сможет понять Ксандера. Дом Мира слишком идеален, слишком добродетелен. Какой бы она ни была бесшабашной, принцесса-голубка останется голубкой. Она никогда не одобрит подмены, которую они с братом затеяли.

– Не представляю себе такую пару, – признался он.

Девушка больно ущипнула его, заставив подпрыгнуть от неожиданности.

– Ой!

– Ах, прости, я сплоховала, – небрежно прокомментировала она, явно без сожаления. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Может, расскажешь мне о своем доме?

– О замке или о людях?

– Обо всем, – почти мечтательно выдохнула она. – Мне все интересно.

– Все? – рассмеялся он. – На это потребуется много времени.

– Я никуда не тороплюсь, – прошептала она в ответ. Рэйф почувствовал некий тайный смысл, заключенный в ее словах, но не смог понять, какой именно, что вызвало мурашки на коже.

А возможно, ему просто стало холодно.

Да, определенно тому виной холод. Костерок еле тлеет, почти не давая тепла.

Как и ее магия.

И ее руки.

И ее прикосновения.

– Ну, мне и рассказывать-то почти нечего, – начал он. – Сердце Дома Шепота называется Пилаеон, но мы зовем его городом духов, потому что… это я тебе попозже объясню. Город располагается в долине между двумя горными цепями, и через самый его центр протекает река. Она впадает в ров, опоясывающий замок, и каскадом струится вниз, устремляясь в воздушное ничто. Реку питает огромный водопад, находящийся на широком утесе в противоположном конце долины. Его мы зовем Вратами Таетаноса, поскольку он похож на вход в другой мир, особенно ночью, когда вода сияет в свете луны. У нас бытует поверье, что потерянные души прибывают в Пилаеон в стремлении обрести покой, и мы проводим их через город к реке, которая, в свою очередь, сопровождает их прямиком к нашему богу. Ну а уж что он с ними делает, никому не известно.

– Звучит волшебно, – мечтательно проговорила Лиана.

– Не волшебно, – возразил он, и в его голове возник образ силы куда более могущественной, чем сама природа, – а божественно.

– Что насчет замка?

Мысленно Рэйф изменил нарисованную в сознании картину, заменил некоторые цвета на другие и вслух произнес:

– На первый взгляд он кажется пугающим, но потом становится гостеприимным, как и сам мой бог. Замок гнездится на краю острова, он выстроен в скалах и балансирует на грани жизни и смерти, подобно всем нам. В каждой комнате есть балкон, так что, находясь внутри, да еще и с зажженным камином, чувствуешь себя в безопасности и тепле – а между тем всего в нескольких шагах от замка на многие тысячи километров вверх и вниз не найти ничего, кроме открытого воздуха. Это напоминание, что мы лишь маленькие пешки в большой игре.

– Игре? – переспросила Лиана. Ее руки остановили свое движение, уютно замерли в ложбинке между крыльями Рэйфа. Ладони частично касались перьев, а частично – кожи.

Рэйф украдкой оглянулся через плечо. Девушка была слишком очарована, чтобы замечать что-то помимо сплетенных им образов, наполняющих сейчас ее голову. В ее невинном томящемся взгляде проступало почти детское удивление, высекающее ответную искру в груди Рэйфа, которой он не чувствовал уже долгое время, – с тех пор, как умерли его родители, а ему пришлось слишком быстро повзрослеть.

– Мы привыкли считать Таетаноса богом судьбы, а не смерти, – негромко заметил Рэйф. Блеск в глазах девушки померк, и она пристально взглянула на него. – Мы называем жизнь игрой, потому что у всех есть свои желания, устремления – а Таетанос все видит, все знает и ведет нас по предначертанному нам пути. Временами мы сопротивляемся, совершаем глупые поступки, но и он тоже. Так продолжается до тех пор, пока в конечном итоге он не побеждает – как и должно быть. Но мы, тем не менее, продолжаем игру. Разве у нас есть выбор?

Девушка погладила пальцами его перья, но он не отвел взгляда.

Не смог бы, даже если бы очень захотел.

– Чей, по-твоему, это ход – его или твой? – спросила она.

«Его, – мысленно ответил Рэйф. – Определенно его».

Потому что Рэйф стремился летать, парить, выбраться из мрака и вернуться к брату и к привычной второстепенной роли. Однако его грудь была придавлена тяжестью, удерживающей его здесь, в неподвижности. Затерявшись в отражающемся в глазах девушки пламени, он не сумел бы найти выход, даже если бы попытался.

На мгновение юноше показалось, что он слышит смех своего бога.

Потом пришло осознание, что это не смех, а негромкий птичий свист – сигнал, который он сразу узнал. Его ход. Его жизнь. Брат зовет его.

Ксандер?

Рэйф напрягся.