сократилось число вкладчиков, клиенты напуганы, стараются
изымать вклады, несмотря на высокий процент. Не доверяют,
опасаются. Он растерян, озабочен, а тут я, как снег на голову -
беременна. Да и он вообще не против ребенка: рожай, мол,
сколько хочешь, но не сейчас. Почему не сейчас? Объяснил
бы. Не сорвалась бы их поездка в Испанию и Англию. Ведь он
обещал. В Испанию на две недели на взморье, поразвлечься.
В Англию - навестить Егора. Надо завтра все уладить. В конце
концов можно сказать, что с беременностью пошутила или это
была ошибка врача.
Люба впервые поняла, как зыбки, иллюзорны ее планы и
расчеты "заполучить банкира". Но самоуверенная,
"неотразимая красавица", какой считала себя Люба, не теряла
надежды. Она не отступит и будет бороться до победного
конца.
2.
В этот необычный для Соколовых день Таня работала по
вызовам на дом. Вызовов было много; несмотря на
начавшееся лето, люди болели, главным образом, пожилые,
пенсионеры. Дни обслуживания больных на дому для доктора
Соколовой были самыми тяжелыми, связанными с
нравственной нагрузкой, с душевными переживаниями, когда
она лицом к лицу сталкивалась с драмами и трагедиями
человеческих судеб. Попадая в квартиру больного, она видела
недуг, лечение которого не входит в компетенцию врача, имя
этому недугу - нищета и безысходность. Она видела
истощенных голодом старушек и стариков - ветеранов войны,
291
тех самых, что защищали Сталинград и штурмовали Берлин,
спасая человечество от гитлеровской чумы, что прошли
кровавыми дорогами от Волги до Эльбы и на закате дней
своих оказались заброшенными и никому не нужными. Чем и
как она могла им помочь? Выписать рецепт на лекарство, на
покупку которого уйдет половина пенсии? А какой рецепт она
могла выписать от дистрофии, от полного истощения, чем
могла помочь больной старушке, во рту которой второй день не
было и росинки? Ей запомнились двое одиноких пенсионеров
Борщевых - Петр Егорович и Анастасия Михайловна. Их
единственный сын с женой и детьми жил на Сахалине, где
остался работать после военной службы. До "перестройки"
часто писали письма. А теперь - раз в год, и то хорошо. Денег
нет и на конверты. Анастасия Михайловна мучилась от
гипертонии, Петр Егорович страдал радикулитом и ишемией.
Жили, как и миллионы им подобных, только на пенсии,
которых еле-еле хватало на хлеб, сахар да картошку. Жили
впроголодь, трогательно вспоминали свое недавнее прошлое,
когда пенсии хватало и на харчи и на какую-никакую обнову. И
были довольны. И вот настало сатанинское время,
горбачевская "перестройка" да ельцинские реформы. Пошло
все прахом, порушился устойчивый порядок, наступила
дьявольская смута. Вспомнила Таня, как месяц тому назад ее
вызвали Борщевы: у Петра Егоровича сердечный приступ,
перебои пульса, аритмия. Анастасия Михайловна свой диагноз
ему поставила: "От недоедания эти хвори у него. Вишь, как
истощал, кости да кожа". - "Но вы в магазины ходите?" -
сорвался у Тани глупый вопрос, которого она тут же
устыдилась. И старуха ответила с иронией: "А то как же? Хожу.
Будто в музей: посмотрю на полные витрины всякой вкусной
снеди, постою, надышусь до головокружения, с тем и домой
ворочусь. А дома, чтоб отвлечь себя от тех витрин, притупить
голод, телевизор включу. А по телевизору, как нарочно, гладкий
мужик красную икру жрет, а она по бороде его так и
скатывается. А там стол показывают, уставленный всякими
яствами. Все дразнят, издеваются над голодным народом".
Таня вспомнила потрясшую ее картину в подземном
переходе возле метро. Ухоженная девица-продавщица возле
огромной кущи пышных роз и каллов, а напротив замызганное
истощенное существо лет пяти от роду сидит на каменном
полу, поджав в лохмотья ножки и держит обрывок картона, на
котором неровным почерком начертано: "Я есть хочу!.." Рядом
с ней бумажная коробочка, в которой топорщатся две синих
292
сторублевых купюры. А мимо течет поток людей, разных, и
таких же нищих, и богатых, бросают скользящие взгляды, либо
вообще не замечают и спешат, спешат куда-то, и только двое
бросили измятые купюры. Таня достала бумажку в пять тысяч,
опустила в коробочку, ощутив какую-то неловкость или стыд.
Больно язвил этот нелепый, совершенно дикий, какой-то
нарочито неестественный, неуместный контраст дорогих
цветов и голодного изможденного ребенка, и ей подумалось,
что это и есть символ сегодняшней России, растерзанной,
изнасилованной и ограбленной небывалым, неведомым в
истории мира предательством.
С этой щемящей душу мыслью Таня поднялась на третий
этаж и направилась к квартире своих пациентов Борщевых.
Дверь в квартиру была приоткрыта, и несколько пожилых
людей молча толпились в прихожей. По их скорбным лицам
