Таня почувствовала беду. Кто-то вполголоса сумрачно
произнес:
- Опоздал доктор.
Да, помочь она уже не могла: Петр Егорович был мертв.
А на нее устремили вопросительные взгляды соседи,
ожидающие каких-то магических действий, и растерянные,
заплаканные глаза Анастасии Михайловны.
- Отошел, отмучился, - говорила она негромким слабым
голосом. - Наказал не давать телеграммы сыну, чтоб, значит,
на похороны не приезжал. Одна дорога, говорят, миллион
возьмет. А похоронить тоже миллион. А где ж его взять?
- Да-а, и жисть горька и смерть не сладка, - произнес
пожилой мужчина - сосед.
- Все терпел, не жаловался особенно, - продолжала
Анастасия Михайловна. - Только когда совсем стало плохо,
попросил вызвать Татьяну Васильевну.
Таня сделала все, что в таких случаях от нее
требовалось, выдала свидетельство о смерти, затем,
уединившись с овдовевшей, теряющей самообладание
старухой, достала из сумочки деньги и, не считая их, все, до
последнего рубля, отдала Анастасии Михайловне.
- Это вам на похороны. И примите мое искреннее
соболезнование.
Она обняла несчастную, растроганную вниманием
старуху и, с трудом сдерживая слезы, ушла. Она знала: в
кошельке было около ста тысяч рублей, а похороны сейчас
стоят в десять раз дороже. Больше она не могла. И об этих ста
тысячах, подаренных на похороны, она скажет Евгению. Едва
293
ли это ему понравится, но он промолчит, а возможно, даже
одобрит. Он не знает счет деньгам.
Домой пришла усталая, подавленная. Решила слегка
перекусить. Большой холодильник был полон разных
продуктов. Таня отрезала кусочек осетрины, но есть не стала:
вспомнила рассказ Анастасии Михайловны о магазине-музее и
о витринах, полных продуктов, при виде которых кружится
голова, и аппетит пропал.
Выпила чашечку кофе и, облачась в халат, включила
телевизор. По одному каналу шел фильм "Ночь со Сталиным" -
гаденькая карикатура, бездарная и пошлая, рассчитанная на
недоразвитых и доверчивых гоев, не способных
самостоятельно мыслить. С брезгливостью она нажала на
клавиш и сменила канал. Там шел тоже фильм - об Иисусе
Христе. Дешевая инсценировка на библейский сюжет, в
которой Таню поразила одна существенная деталь: Иуда был
изображен негром. Все пророки-иудеи белые, и только Иуда
черный. "Боже мой, очередная сионистская стрепня,
фальсификация, - возмутилась Таня. - Школьнику известно,
что Иуда, как и остальные ученики Христа, был иудеем, значит,
как и они, белым. Но он был предателем, он стал символом
предательства. А разве может еврей быть предателем? По
мнению сионистов - ни в коем случае. И авторы фильма,
очевидно, евреи, сделали Иуду негром. Цинизм? Да, цинизм и
ложь, фальсификация".
Таня снова сменила канал, и экран разразился визгом
саксофонов и грохотом барабанов. Какой-то полуодетый, с
растрепанными волосами юнец, присосавшись к микрофону,
метался по сцене, выкрикивая охрипшим простуженным
голосом невнятные слова, непрестанно повторяя одну и ту же
фразу: "Я тебя хочу!" Она подумала: "Безголосые ублюдки
плюют с экранов телевизоров в лицо зрителей несусветной
мерзостью, в то время, как в подземных переходах чарующие
голоса подлинных талантов поют любимые народом песни за
милостыню". Однажды она услышала в подземном переходе
на Тверской, как пела нищая женщина. Отличное сопрано!
Необыкновенной чистоты серебряный голос доносил до
столпившихся вокруг прохожих-слушателей проникновенные
некрасовские слова: "...горе горькое по свету шлялося и до нас
невзначай добрело. Ой, беда приключилася страшная: мы
такой не знавали вовек..." И от этих слов, проникающих в
самую душу, хотелось рыдать вместе с певицей, кричать:
294
"Люди, родные, русские! Отведем беду страшную от нашей
России!"
Телефонный звонок спугнул ее мысли. Она с непонятной
опаской и напряжением взяла трубку. Незнакомый гнусавый,
дребезжащий голос спросил:
- Ты еще жива? То было только предупреждение. В
следующий раз будем бить на поражение. Так и передай
своему жулику.
А потом - короткие гудки. Незнакомец поспешил
положить трубку. Да и звонил, наверно, из автомата. У Тани
перехватило дыхание, холодок пробежал по коже. Камнем
запало в душу последнее слово - "жулик". Это Евгений.
Положив трубку, она пошла в спальню, потом на кухню,
заглянула в ванную, сама не зная зачем. Она, как тень,
шаталась по квартире, растерянная и неприкаянная. "Евгений -
жулик, его собираются убить, - стучало в разгоряченном мозгу.
- Его, значит и меня?" Страх обволакивал ее плотным зябким
покрывалом; ее начало знобить, а мысль продолжала
выстукивать: "Евгений - жулик". Она не находила себе места, с
