Он умолк, не сводя с Тани пронзительного взгляда, и она
решила воспользоваться паузой, сохраняя все тот же
иронический тон:
- Насчет картин позвольте мне с вами не согласиться:
никакая шикарная рама не способна возвеличить бездарную
картину, так же, как и простенькая, скромная рама не может
затмить шедевр. Я вспоминаю рамы художников-
передвижников. - Легкая улыбка сверкнула в ее насмешливых
глазах. - Что же касается жизни и ее устройства, то это вопрос
сложный и не всегда от нас зависящий. Демократы, к которым
вы очевидно относитесь, устроили для большинства народа
невыносимую жизнь. Я согласна с вами, что мы живем в
состоянии временного, проходящего.
- Извините, я вас перебью: вы сказали о невыносимой
жизни для большинства народа, и, как правильно сейчас
заметили, это временное явление. Но вы-то, Танечка, не
большинство. Вы избранное, при том вы лично редчайшее
меньшинство. Вы не должны об этом забывать. Вас природа
создала такой, редкостной, неповторимой. Вы заслуживаете
хором, дворцов, а не этой, извините, халупы, напичканной
добротными предметами. Такой диссонанс, что дальше
некуда. Вот у вас шикарная чешская люстра. Но ей здесь
тесно. Она не смотрится, она задыхается и вопит! И вы
задыхаетесь, только не хотите в этом признаться. И Евгений не
желает создать другую, достойную вас... - он хотел сказать
"жизнь", но, сделав паузу, произнес: - обстановку.
Он вцепился в нее алчущим взглядом, глазами раздевал
ее, разгоряченным воображением представлял ее в своих
объятиях, умную, нежную, страстную. А она никак не хотела
отвечать на его определенный, недвусмысленный взгляд и по-
прежнему оставалась холодно-ироничной, недоступной.
- Вы смотрите на меня так, словно хотите сказать: "На
чужой кровать рот не разевать", - попытался он сострить.
- Говорят "на чужой каравай", - поправила Таня.
- А это моя редакция.
- Евгений не может создать достойную жизнь для
большинства народа, для которого демократы создали
недостойную жизнь, - заговорила она с умыслом обострить
разговор.
Он понял ее:
310
- Это камешек в мой огород, не так ли?
- А вы - демократ? - ненужно спросила Таня.
- Да, я демократ, и этим горжусь. А вы разве?
- Избави Бог, - быстро открестилась она.
- Так кто же вы? Патриотка?
- Поскольку общество наше делится на демократов и
патриотов, то я - патриотка.
- Красно-коричневая? - весело заулыбался он.
- В этих цветах я не разбираюсь. Я люблю свой народ,
свою страну, ее историю и ни на какую другую ее не променяю.
Ее слова похоже его покоробили - он кисло поморщился
и взял бутылку с шампанским.
- Мы как-то сбились на политику. - сказал он и стал
открывать, бутылку. - Это потому, что на сухую. У меня во рту
пересохло. Я хочу этот первый бокал выпить с вами вдвоем и
без свидетелей. За ваше очарование, за красоту, которую я
встретил, возможно, впервые за последние двадцать лет,
встретил случайно и был сражен, за ваше счастье, которого вы
достойны, за будущее. - Он дотронулся своим искристым
бокалом до ее бокала, хрусталь высек приятный звон. Он
выпил лихо и до дна. А Таня лишь пригубила и поставила свой
бокал на стол, заметив:
- А как же "Амаретто"?
- Да сколько можно ждать, когда стол накрыт, как сказал
Антон Павлович Чехов. А между прочим, шампанское
"Амаретто" не помеха, вполне совместимо. Но вы не пьете.
Почему?
- Я не любительница шампанского.
- Тогда откроем "Хванчкару"... - И он потянулся к бутылке
с вишневой этикеткой. - Лучше подождем...
- ?
- "Амаретто", - улыбнулась она.
Таню удивила и озадачила такая бурная атака,
выходящая за рамки приличия, дифирамбы Ярового ее уже не
забавляли, скорее бы возвращался Евгений, хотя не было
уверенности, что в присутствии мужа гость умерит свой пыл.
Евгений явился без "Амаретто": он был чрезмерно
раздосадован, и Яровой даже попытался утешить его:
- Не огорчайся, мы с Татьяной Васильевной начали с
Шампанского. И представь себе - оно не хуже "Амаретто".
Присоединяйся к нам. - Он был преувеличенно возбужден,
весел и суетлив. Открыл бутылку коньяка и налил в рюмку
Евгения, - Мы тут пили за здоровье и счастье твоей
311
очаровательной супруги, которую ты так долго скрывал от
общества и которую держишь в черном теле. А этот тост я
предлагаю выпить за тебя, Женя, за твое благополучие и
успехи.
После второго бокала шампанского Яровой еще больше
возбудился, овальное, упитанное лицо его зарделось, щелочки
глаз излучали благодушную веселость, он стал покладист и
говорлив. Наблюдавшая за ним Таня опасалась его излияний
по ее адресу, но опасения оказались напрасными: Яровой
поспешил сообщить Евгению, что в его отсутствие они с
