высадки в России натовских, то есть американских, войск ее не
просто удивили, но встревожили. Впрочем, она вспомнила, что
о Руцком ей что-то подобное говорил Василий Иванович, он с
недоверием относился к этому афганскому герою. Но тогда
отец сказал как-то походя, и она не придала его словам
316
особого значения. Яровой же все изложил предельно ясно и
доходчиво. Словно угадывая ее мысли, Евгений сказал:
- Что касается американской оккупации, то тут Анатолий
Натанович малость загнул.
- Почему загнул? Мы уже сейчас находимся в
американо-еврейской оккупации. Разве ты не видишь? А
перспективу он нарисовал страшную. Добровольно Ельцин и
банда власть народу не отдадут. Ради спасения своей шкуры
на все пойдут и американцев призовут.
- Да они и сами без приглашения придут спасать свою
демократию, - вдруг согласился Евгений. Идеи, высказанные
под хмельком Яровым отложили и в нем нехороший,
тревожный осадок. В его напуганной, издерганной последними
событиями душе происходил какой-то разлад, похожий на хаос.
Он во многом соглашался и с Таней и с совершенно
противоположным мнением Ярового, и одновременно не
принимал ни ту, ни другую стороны, не имея при этом своего
собственного мнения.
- Женя, скажи: неужели такое возможно?
- О чем ты? - не сразу сообразил он.
- Об американцах. У немцев не вышло, а у этих
получится? - У Евгения не было слов для ответа, и она
продолжала размышлять вслух: - Тогда против немцев
поднялся весь народ, единый, сплоченный вокруг вождя. А
сейчас нет вождя, и никто никому и ни во что не верит.
Некоторые поверили было Ельцину, голосовали за него, а
теперь обманутые, нищие побираются, умирают от голода.
Жалкие беззащитные.
- А мне их не жалко, - в сердцах бросил Евгений. - Пусть
подыхают. Сами голосовали.
- Но ты тоже голосовал за Ельцина.
- Ну уж нет, я не за него голосовал. Я голосовал за свои
миллионы. Ельцину я знал цену. А что ты выиграла, голосуя за
Рыжкова? Анекдот: он пригрозил поднять цену на хлеб в два
раза, и его забаллотировали. Ельцин пообещал лечь на
рельсы, и его избрали, твои же коллеги - врачи, учителя,
вшивая интеллигенция, бюджетные крысы. Самые глупые, как
и те домохозяйки-пенсионерки, которые теперь слезы
распустили.
- Да не глупые, - возразила Таня. - Доверчивые,
наивные, оболваненные телевизорами. Я вот все думаю: что ж
он все-таки за человек, Борис Ельцин? Есть ли у него совесть,
душа?
317
- Он, если хочешь знать, Степан Разин, только наоборот.
Тот богатых грабил и убивал, а этот грабит бедных и голодом
морит. Тот, "веселый и хмельной", близкого ему человека,
персидскую княжну этак шутя, по пьянке, бросает в Волгу-
матушку. Ельцин своего верного слугу, помощника и тоже
"веселый и хмельной" бросил с корабля в Волгу.
Ответы Евгения, его какой-то взвинченный тон не
успокаивали, не устраняли тревогу, порождали вопросы.
- Нет, Женя, я не могу себе представить высадку
американского десанта в России. Есть же у нас армия, наша,
родная, "непобедимая и легендарная".
- Армии, о которой ты говоришь, уже нет. А та, что есть,
будет выполнять приказ наших отечественных американцев -
тех же Грачевых и Кокошиных. И, конечно, Ельцина.
В голосе Евгения Таня почувствовала апатию и
безысходность. Ей вспомнились слова отца: пока у нас есть
ядерное оружие, с нами будут считаться. И теперь у
американцев главная стратегическая цель - любой ценой, под
любым предлогом захватить наш ядерный арсенал или
нейтрализовать его. Вот что страшно.
На этот раз Евгений не стал стелить себе на диване: он
первым, раньше Тани, принял душ и первым занял свое место
в спальне. Он ждал Таню, перебирая в памяти события
сегодняшнего вечера. С Яровым не удалось переговорить о
делах "Пресс-банка" то ли из-за дурацкого "Амаретто", то ли
из-за сенсационных откровений Анатолия Натановича и его
быстрого опьянения. А с пьяным говорить о серьезном деле
бесполезно. Евгений подозревал, что история с "Амаретто"
была заранее задумана Яровым, как предлог побыть наедине
с Таней. Евгения занимал вопрос: о чем они говорили в его
отсутствие. Он видел, каким алчным взглядом пожирал Яровой
Таню, и потом этот откровенный поцелуй на брудершафт. "А
как она ловко ускользнула, подставив щеку", - одобрительно
подумал Евгений. Но чувства ревности он не испытывал:
важно было задобрить Ярового, угодить - тут уж не до
ревности и нравственных условностей. Татьяна вела себя не
лучшим образом, явно демонстрировала свою если не
неприязнь, то нелюбезность. Ее поведение огорчало Евгения,
потому что, как он понял, и не радовало Ярового. Могла,
наконец, пересилить себя ради дела, ради своей же судьбы.
