меня, он щурил их, делал серьезный, озабоченный вид. В
одной руке он держал уголь, которым колдовал на картоне, в
другой обыкновенный школьный ластик, которым стирал какие-
то лишние штрихи. Стройный, подтянутый, мелколицый и
худой, он то подходил вплотную к мольберту, то отступал от
него и, щурясь смотрел то на меня, то на рисунок, который,
конечно, я не видела. У него были светлые, наверно, мягкие
волосы и очень выразительные пухлые, почти детские губы,
такие беспокойные, как глаза, пожалуй, даже страстные. Мне
он показался симпатичным парнем, несмотря на его простые,
даже неуклюжие манеры. Не отрываясь от рисунка и не
оборачиваясь, он сказал как бы между прочим:
- Лукич, чтоб вам не томиться от безделья, соизвольте
поставить на плиту чайник для будущего кофея. Если вас,
конечно, не затруднит.
Прошло около часа и я почувствовала нечто вроде
усталости. Оказывается, это совсем не просто, как я думала,
сидеть без движения и смотреть в одну точку. Лукич ушел на
кухню, поставил чайник и вернулся с тремя чашками,
блюдцами, баночкой растворимого кофе и сахарницей. Все он
это поставил на стол и обратился к Игорю:
- Ты, Игорек, что-то сегодня в молчальники играешь? "Не
узнаю Григория Грязнова". Ты бы Ларису просветил, о
художниках что-нибудь рассказал. О каком-нибудь Пикассо.
- О Пикассо? Хорошо, извольте. Вы слышали о
Женевьене?
- Женева - это город. А Женевьена - может пригород, -
ответил Лукич.
- А вы, Лариса? - Я отрицательно замотала головой,
боясь потерять позу.
- Женевьена - это возлюбленная престарелого Пикассо.
Она была моложе его почти на пятьдесят лет. Это когда Пабло
было за восемьдесят, - продолжал Игорь, не отрываясь от
дела равнодушным тоном, как бы между прочим.
Я была удивлена, у меня даже появилось сомнение,
может Игорь сочиняет. Но я не посмела раскрыть рта. Зато
Лукич, который непонятным образом как бы читал мои мысли,
и это было далеко не в первый раз, спросил:
- Это факт или легенда?
- Это факт, - уверенно подтвердил Игорь и сообщил: -
Пикассо много рисовал свою возлюбленную в разных позах, в
538
разных ракурсах и в разной манере. Поезжайте в Эрмитаж и
там вы сможете ознакомиться с целой серией этих рисунков.
Для меня это была неожиданная и приятная новость. По
сравнению с Пикассо наш с Лукичом возрастной барьер
показался не таким уж невероятным. Сообщение Игоря, как я
обратила внимание, Лукич воспринял с едва заметной, но
милой улыбкой. И чтоб не распространяться на эту тему,
сказал:
- Господин маэстро, а тебе не кажется, что модель
устала? Надо бы объявить антракт.
- Господин Народный, я бы просил вас не вмешиваться в
творческий процесс. Здесь я хозяин, и, как вам известно, лишь
в исключительных случаях разрешаю посторонним
присутствовать во время сеансов. Да и то, только когда рисую.
А когда работаю красками, посторонним вход воспрещен, -
полушутя, полу всерьез ответил Игорь и уже ко мне: -
Отдохнем, Лариса Павловна. И повернул портрет лицевой
стороной к мольберту, он не хотел, чтоб портретируемый видел
незаконченную работу.
Мы пили кофе с овсяными печениями и сыром и
разговаривали. Я все же попросила Игоря рассказать еще что-
нибудь интересное из жизни художников.
- Ну, что ж, - охотно согласился он. - Продолжим о
французах. Вы слышали о Гюставе Курбе? - Это вопрос ко
мне. Я немного смутилась. Имя это я слышала, вспомнила его
картину: женщина с красным знаменем на баррикадах.
Неуверенно сказала об этом.
- Да, это Курбе, - подтвердил Игорь. - Это был
одаренный художник реалист. А уже в то время во Франции
свирепствовала всякая формалистическая декадентская
зараза. Травили реалистов. Травила еврейская критика и
печать.
- Как и у нас, - вставил Лукич.
- Да, один к одному. Даже Бодлер, который прежде был
приживалкой в студии Курбе, и тот приложил руку к травле. Его
картины не принимали на выставки. Наполеон третий хлыстом
стеганул его "купальщицу". Дюма-сын назвал Курбе ублюдком.
Одна еврейская газетенка сообщила, что Курбе умер, и мать
художника, прочитав эту провокационную ложь, тут же
скончалась. Его посадили в тюрьму, конфисковали все
имущество. Выйдя на свободу, он покинул Францию, эту
вотчину евреев, и уехал в Швейцарию. Между прочим, в
последствии он, как и Лукич, отказался от ордена "Почетного
539
легиона", а Наполеону третьему дерзко заявил, что он не
желает вступать ни в какие отношения с государством. Мол, я -
свободный художник. А между тем, в дни Парижской Коммуны
он был в рядах коммунаров. Слава пришла к нему только
после смерти. Трагическая судьба. Как и многих талантливых
деятелей искусства, литературы, науки. За то бездари,
особенно евреи и полу евреи, всегда процветают,
