- Это значит, что я тебя люблю, - как ни в чем не бывало
ответил он и сделал попытку повторить поцелуй. Я увернулась
и быстро встала. Он обхватил меня за плечи и крепко прижал к
себе. Руки у него оказались сильными, несмотря на худобу.
Лицо его пылало. Он тяжело дышал и как бы второпях
выталкивал из себя глухие слова:
- Я люблю тебя и хочу, чтоб ты была со мной.
- С тобой у тебя Настя, - сказала я и с силой расцепила
его руки.
- Настя мое несчастье, а твой Егорий - твое горе.
- Настя и двое ребят. А Егория не трогай. Он - мой.
- Хорошо, присядь, давай поговорим. - Он усадил меня
на тахту и сам сел рядом. - Я серьезно, это не флирт. Я готов
на тебе жениться. Я уйду от Насти. Она дура, и брак наш тоже
дурной, случайный, глупый.
- Уйдешь. А твои мальчишки, как они без отца. Ты ведь
их любишь?
- Люблю. И они меня любят. Я их с собой возьму и будем
жить вот в этой мастерской. А потом куплю квартиру. Я
544
заработаю. "Новые русские" хорошо платят за портреты, за
пейзажи.
Вдруг он обхватил меня, стал целовать и повалил на
тахту, шепча умоляющие нежные слова. Шампанское
действовало на нас обоих. Он говорил, гладя мои волосы:
- Лукич не узнает. Как он может узнать?
- Я сама ему расскажу. У нас нет тайн друг от друга. , - Да
это же глупо. Нам будет с тобой хорошо. - И тут я вспомнила
последнее слово Лукича - "производитель" и произнесла его
вслух. Игорь тот час же уцепился за это слово:
- Да, я производитель, достойный, хорошей породы. Я
сделаю тебе сына, обязательно сына. От меня бывают только
мальчики.
И он проворно уже сбросил с себя брюки и расстегнул
молнию моих джинсов. "Да, сынишка, мальчик, моя мечта, -
лихорадочно стучало в моей голове. - Лукичу не скажу, скрою.
Он же не возражал". И в это время я почувствовала на своем
животе его горячую руку, и джинсы мои были спущены до
самых пяток. И какая-то неведомая сила пронзила меня, и я в
тревоге вскрикнула: "Егор!" и одновременно сильным рывком
сбросила его на ковер, а сама в ужасе соскочила с тахты и
убежала почему-то на кухню, где быстро привела себя в
порядок. Когда я вернулась в зал, Игорь метался по комнате,
обхватив руками поникшую голову и бормотал:
- Это ужасно, жестоко, несправедливо! Довести мужика
до высшей точки кипения и отбросить, отшвырнуть. - Он
поднял голову с легким смущением глядя на меня, продолжал:
- Ты ж сама уже была готова, созрела, ты хотела меня, и потом
этот ужасный вопль "Егор!" Какая змея тебя ужалила?
Я не отвечала, я молча надела сапоги и пальто, решив
поскорей выйти на воздух. Я не сожалела и не раскаивалась в
своем поступке, я даже мысленно похвалила себя. А он стал у
двери, преграждая мне путь и примирительно заговорил:
- Ты извини меня. Я виноват и отчасти шампанское.
Впредь ничего подобного не повториться. Ты идеальная
женщина, и я рад за Лукича, по-хорошему завидую ему. И жду
тебя завтра в одиннадцать. Портрет напишем классический и
подумаем о "Майском утре". А Лукичу не рассказывай, не
тревожь. Он тонкая натура. Еще раз прости. Ты действительно
мне нравишься. - Похоже он был искренен.
Домой, то есть к Лукичу, я возвращалась в растрепанных
чувствах. Я мечтаю о ребенке, мое желание разделяет и Лукич,
во всяком случае на словах. Мы даже говорили с ним о
545
"производителе"", не называя никого конкретно. И его
последнее слово, когда я шла в мастерскую Ююкина,
"производитель", можно было истолковывать по разному: и как
благословение Игоря на эту роль, и как ревнивое осуждение.
Если благословение, то я упустила хорошую возможность.
Ведь я в какие-то минуты была готова уступить Игорю и
испытать шанс. Я не могла себе объяснить, почему не
воспользовалась. В чем тут дело? Что помешало? Думаю, моя
привязанность к Лукичу, которая, как мне кажется, уже
перевала в любовь. То, что он меня искренне, горячо, или как
говорится, безумно любит, у меня нет сомнения. Мне с ним
хорошо, как никогда. Ничего подобного в жизни я не
испытывала. Он человек особенный, редкостный. И дело тут
не в таланте, а скорее в человеческой личности, в обаянии и
характере. Его нежность, ласка, внимание меня очаровывает.
И вот подходя к его дому, я спросила себя: что я ему скажу?
Игорь посоветовал скрыть, не волновать. А я не сомневаюсь,
что он расстроится, вся эта история, которой в сущности и не
было, огорчит его, вызовет недоверие, подозрительность. И я
согласилась с Игорем: не стану рассказывать, скрою. Пусть это
будет ложь во спасение. Разве мало нам приходится что-то
скрывать, утаивать? Даже от родителей, от друзей? Ведь наша
связь с Лукичом - это же строжайшая тайна для моих
родителей, что называется "совершенно секретно". Хотя
говорят, что нет таких тайн, которые бы рано или поздно не
открывались. Но о своей тайне, родительской, я пока что не
думаю.
Квартиру я открыла своим ключом, и Лукич в ту же минуту
