стихийного, без воли Творца, возникнуть такая гармония даже
на одной планете, как наша Земля. Гармония нерукотворная,
мудрая и прекрасная, в которой самое великое и святое -
жизнь. Из хаоса мог родиться только хаос. Нет, вера во
Всевышнего всегда жила в моей душе, даже тогда, когда
бесновались антихристы и рушились храмы.
До Москвы мы добрались благополучно. Лариса
позвонила в Тверь, разговаривала с отцом. Тот уверял ее, что
дома все по- прежнему, и спросил ее, когда она появится.
- Есть некоторые вопросы, о которых не по телефону -
так что приезжай, не откладывая, - под конец разговора сказал
он.
И опять Лариса насторожилась: тон, которым говорил
Павел Федорович, она нашла не обычным: сухим и
сдержанным. В церковь мы решили пойти на другой день.
Благо это был большой православный праздник - Успение
Богородицы. Службу в этот день отправлял сам владыка
митрополит Питирим. С этим архиереем - в миру Константин
Владимирович Нечаев - я был немного знаком. Один из
образованнейших церковнослужителей, истинный патриот
Отечества в начале горбачевской "перестройки" он был
570
жестоко оклеветан жидовскими "демократами". Его дед и отец,
как и мои предки, были священниками. Красивый, высокий,
обаятельный, обладающий широкой эрудицией, безупречной
культурой, профессор-богослов, он пользовался большим
авторитетом среди средних слоев духовенства. Небольшая
церквушка в Брюсовом переулке была одним из его приходов.
Мне редко приходилось бывать в храмах, иногда по
большим праздникам - на Пасху или Рождество. И я был очень
доволен, что Лариса предложила мне сходить на литургию.
Народу было не много. Все-таки разгар лета, и москвичи
предпочитали проводить время за городом. Мы купили свечи и
поставили их, как и полагается. Лариса была моим
руководителем, как профессионал в церковном деле. Я все
повторял за ней, крестился, прислушивался к проповеди
владыки и смотрел не столько на иконостас, сколько на
Ларису, на ее чудесное преображение. Передо мной была
какая-то другая Лариса: просветленная, возвышенная, с
сияющим блаженством лицом. В глазах ее, тихих и мягких,
струилось смирение и благоденствие. И вся ее фигура
казалась мне легкой, воздушной, и тогда мне вспомнились
слова, сказанные по ее адресу то ли Ворониным, то ли
Ююкиным, что в ее образе есть что-то евангельское. Мне
приятно было находиться рядом с ней, ощущая ее тепло и
блаженство. И в моих глазах она приобретала не просто
земную любовь, а нечто возвышенное, мною недосягаемое. Ее
глубокая вера раскрывалась здесь с ангельским благочестием
и не земной духовной красотой. Она была окружена аурой
счастья.
Когда мы вышли из церкви, она спросила нежным,
милым голосом:
- Ты доволен?
- Я рад, я счастлив. Спасибо тебе, родная моя девочка, -
с искренним восторгом ответил я и прибавил, взяв ее руку: - Ты
меня чаще приглашай на такое...
Для меня это было, как приятное открытие. Вообще
Лариса часто радовала меня своими открытиями: каждый ее
приезд в Москву меня чем-нибудь радовал, удивлял: она
всегда была "новой", не зацикленной на чем-то постоянном,
неизменном. В таких случаях я вспоминал Альбину и
сравнивал. Та была постоянной: я знал ее привычки, манеры,
даже жесты и слова, которые она мне скажет. Альбина
блистала одним цветом, пусть даже золотым. Лариса сверкала
разноцветными гранями бриллианта. После нашего похода в
571
церковь она стала для меня еще ближе и дороже, и во мне
начал шевелиться червячок страха потерять ее.
На другой день Лариса уехала в Тверь и обещала
позвонить мне после девяти вечера, что б рассказать о
положении дел с ее уходом из университета, хотя приличной
должности для нее в Москве мы пока что не нашли. Поэтому я
не поехал на дачу, ожидая ее звонка. Уезжала она в Тверь
просветленная. Я проводил ее до Ленинградского вокзала. И
как всегда мне было тягостно расставаться с ней, хотя я и
знал, что через несколько дней мы снова встретимся и поедем
ко мне на дачу, сходим по грибы и вообще погуляем по лесу.
Удивительно: когда от меня уходила Альбина, я провожал ее
только до порога и никогда не печалился расставанием, знал,
что рано или поздно мы снова встретимся у меня на квартире.
Словом полное спокойствие. А с Ларисой всегда тревожно на
душе, не хочется отпускать ее. И после каждого ее ухода я
ощущал какую-то щемящую пустоту. А на этот раз особенно. И
Лариса была уже особенной после посещения нами церкви.
Лариса позвонила в тот же вечер, сказала, что дома без
изменений, и что она на днях заявится и найдет меня либо в
