Юкитоси Симидзу проживал в бедном районе Нагасаки — там, где по обыкновению селились мелкие служащие, фабричные рабочие и неблагополучные семьи. Рекламный щит, установленный на крыше его дома, гласил, что здесь продается место под рекламу, — на что охотников так и не находилось.
На рассвете Сакаи деликатно постучала в нужную дверь. Ей открыл невысокий пожилой человек. С замиранием сердца она показала ему свое удостоверение.
— Вы пришли из-за моей дочери? — прохрипел он.
— Именно так.
Крошечная квартира, вполне опрятная, была почти пустой — и в ней стоял унылый запах многолетнего страдания.
Старик приготовил чай и вернулся в комнату с дрожащим в руках подносом. Сев за низкий столик, они некоторое время пили чай в полном молчании. Лицом Симидзу походил на безжизненное изваяние — человека из потустороннего мира.
— Меня давно никто не посещал.
— Простите за то, что вынуждена вас побеспокоить, господин Симидзу.
— Ничего-ничего. Пожалуйста, задавайте свои вопросы.
— Спасибо. Их немного. Позвольте для начала спросить, когда вы в последний раз видели Кейко?
— 15 мая 1982 года. Тогда она уехала с друзьями в турпоход на выходные, но так и не вернулась.
— Вам удалось выяснить, куда она отправилась?
— Нет. Через несколько месяцев после исчезновения она прислала мне письмо. В нем было сказано лишь, что она счастлива. Она писала о природе, горах, поисках самой себя. Через год-два она прислала еще одно письмо. На этот раз в конверте была фотография.
— Господин Симидзу, она пыталась как-то еще связаться с вами? Если не считать этих писем?
— Она звонила мне пару раз, но говорила как-то несвязно. Ни разу не сообщила, где живет. Конечно, я уговаривал ее вернуться, но она отвечала на это, что довольна своей новой жизнью.
— Она говорила именно такими словами? «Новая жизнь»?
— Да.
— А потом вы услышали о случившемся на фуникулере?
— Да. Полиция допрашивала меня.
Сакаи поглубже уселась в кресло и внимательно изучала своего собеседника. Могла ли она представить, что он причинял боль Кейко? Вынуждал ее страдать? Она попыталась угадать, не мог ли он солгать, — но нет, единственным, что ей удалось разглядеть в нем, было всепоглощающее горе. Маленькая головка, пучки белых волос в ушах, тонкие, влажные от чая губы, глубокие складки на веках. Для нее было очевидным, что Юкитоси Симидзу проведет остаток своих дней в мучительной пустоте безысходности.
— Позвольте вас спросить… Как вы думаете, почему она покончила с собой на фуникулере?
— Не знаю. Но… я могу винить только себя. Могло ли все сложиться иначе? Ее мать умерла в молодом возрасте. А я был для нее не самым лучшим отцом.
Глаза Симидзу покраснели, а голос будто застрял в груди.
Он отхлебнул чая, чтобы немного успокоиться, и глубоко вздохнул:
— Я познакомился с матерью Кейко в университете. Это был период перемен для Японии, и, полагаю, у меня были определенные идеалы. Возможно, это ей импонировало. Поначалу мне казалось, это какая-то шутка, розыгрыш — как такая женщина способна полюбить меня. Однако она меня действительно любила. Мы просыпались рано утром и начинали подробно планировать наше будущее: в десять мы делаем то-то, в одиннадцать у нас булочки с кремом… Но мы никогда не реализовывали свои планы. Мы просто оставались в нашей маленькой комнате. Япония разрывалась на части, а мы словно умудрились все проспать.
Симидзу замолчал, и улыбка медленно сползла с его лица. Он уставился в свою чашку с чаем.
— Вы замужем, инспектор?
Сакаи отрицательно покачала головой.
— Может быть, это и к лучшему. Я часто чувствовал по ночам этот ужас, неотвратимую тоску. Самое страшное время начиналось под утро — примерно после часа ночи каждый из нас оставался наедине со своими мыслями. А днем у каждого свои занятия в университете. Я понял, что мы можем быть вместе только урывками. И ужас от этой мысли никогда не покидал меня. Я ждал, что в конце концов он победит. Каждую ночь, выключая свет возле кровати, я понимал, что меня окружает не только темнота, но и разлука…
Охваченный воспоминаниями Симидзу начал часто моргать.
— Говорят, что встреча с человеком — это первый шаг к его потере. Вы слышали такое?
Сакаи кивнула.
— Вот как я чувствовал себя каждую ночь. И то же самое я ощутил в больнице, в самом конце. Отключение системы жизнеобеспечения моей жены оказалось подобным выключению прикроватной лампы после долгого дня. Я не знаю, почему в тот момент думал именно об этом… Возможно, иногда мышление фокусируется на мелочах для того, чтобы мы прекратили размышлять о чудовищности нашей потери.
Он сложил руки на коленях.
— Она была такой маленькой… Мне кажется, что после ее смерти у меня не осталось ничего, что я мог бы дать Кейко.
Сакаи кивнула, смахивая пальцем слезу.
— Прошу прощения, — сказала она, еле ворочая языком.
— Нет, это я должен извиниться. Вы пришли сюда не для того, чтобы слушать истории о моем прошлом.
Она прочистила горло.
— Может, у Кейко были какие-то неприятности, о которых вы знали? К примеру, недоброжелатели?
Старик взглянул на потолок.
