Розе сидел на своем рабочем месте. Ни один заключенный не разговаривал с ним, и он не отваживался ни на кого поднять глаза. Почему его чуждаются?! Всеобщее молчаливое презрение, казалось, отняло у него язык, и он, единственный из команды, торчал за столом, ожесточенно занимаясь какой-то бессмысленной писаниной. Но не на нем было сосредоточено внимание заключенных, а на доносчике, Вурахе. Тот чувствовал единодушную враждебность окружающих, лез из кожи, чтобы казаться веселым, и непрерывно болтал, но если и завязывался разговор, то лишь об эвакуации.
– По мне, пусть она начинается хоть сегодня. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Замечание Вураха было встречено молчанием, но затем один из заключенных не удержался и сказал:
– Найдутся такие, которые и тогда ловко вывернутся.
– Если только их не прихлопнут раньше! – добавил другой.
Намек был достаточно ясен. Вурах растерянно пробурчал что-то, словно не замечая скрытой угрозы. Заключенные снова умолкли. Но каждого сверлила одна мысль: схватить бы доносчика и бросить ему в рожу: «Это ты, пес, нас предал! И Пиппиг на твоей совести!» Но они не решались. Пока еще было слишком опасно хватать его за горло.
Во второй половине дня явился Цвайлинг. Его приход был следствием размолвки с Гортензией. Цвайлинг решил было вообще не показываться больше в лагере.
«Никогда не знаешь наперед…» – таково было философское обоснование этого намерения.
Но Гортензия погнала супруга в лагерь.
– Все твои коллеги на посту, а ты хочешь увильнуть?
– Надо подумать и о себе…
– О себе! – передразнила его Гортензия. – О тебе подумают другие. Первым, кого укокошат, будешь ты!
– Это почему? – с глупым видом спросил Цвайлинг.
– Нет, вы послушайте господина гауптшарфюрера!.. Сначала он спекулирует каким-то жиденком, потом заводит плутни с коммунистами… – Гортензия воинственно подбоченилась. – На месте Клуттига я бы сказала: «Вот оно, доказательство: поджал хвост и прячется, трусливый пес!..» Именно
Цвайлинг, облизывая губы, моргал в раздумье. Накануне перспективы того, чем все могло кончиться, выглядели туманными, но теперь обстановка успела настолько проясниться, что эвакуация лагеря до прихода американцев казалась несомненной. Итак, надо было решиться. Гортензия опять права. Придется уходить со всеми.
Команда заметила, что настроение Цвайлинга изменилось. Он ни на кого не взглянул, не поинтересовался, чем они заняты, а сразу ушел к себе в кабинет. Для Вураха поведение Цвайлинга было сигналом. Он понял, что от этого слизняка ему больше нечего ждать, а вот со стороны заключенных следовало ждать худшего. Попал между двух огней… Однако Вурах и виду не подал, с каким старанием ищет лазейку.
Приказа ждали давно. И все же, когда под вечер приказ прозвучал на опустевшем аппельплаце и ворвался в бараки, он был подобен парализующему удару.
– Всем евреям немедленно построиться на аппельплаце!
От голоса Райнебота шум и гам в бараках прекратились, но едва люди перевели дух, как загалдели пуще прежнего:
– Началось, началось! Евреи первые!
Жребий был брошен! Эвакуация началась!
Евреи были первыми, но каждый заключенный думал, что следующая очередь за ним. Многие уже приготовились к походу, скатали одеяла, упаковали скудные пожитки.
Другие, мечтая ускользнуть от эвакуации, строили невероятные планы. Где-нибудь на пустыре выкопать ямку или заползти под барак… Но это оставалось только фантазией. Неумолимый приказ загипнотизировал всех, смешав надежду с покорностью судьбе.
Среди шести тысяч заключенных-евреев приказ вызвал взрыв страха и отчаяния. Сначала поднялся общий крик ужаса. Они не хотели уходить из защищавших их бараков. Вопили, рыдали, не зная, что делать. Страшный приказ набросился на них, как разъяренный волк, запустил в них клыки, и они не в силах были его стряхнуть. Невзирая на приказ Вайзанга не выходить из бараков, многие евреи, обезумев, разбежались по лагерю. Они вбегали в другие блоки, в инфекционный барак Малого лагеря, в лазарет.
– Помогите! Спрячьте нас!
– Зачем прятать? Ведь скоро и наш черед.
И все-таки блоки принимали их. С их одежды срывали опознавательные знаки евреев, взамен давали другие. Моливших о помощи Кён и капо участка укладывали в постели как больных и тоже давали другие знаки и номера. Одни прятались на свой страх и риск в лазаретном морге, другие кидались в «конюшни» Малого лагеря и растворялись в общей массе. Однако скрываться там было бессмысленно, так как именно в Малом лагере находилось много евреев из разных стран. Но кто ясно соображает, когда за ним гонится волк?..
Евреи, оставшиеся в бараках, парализованные приказом, безвольно ждали, что будет дальше. Старосты блоков, тоже евреи, не решались выводить людей. Там, у ворот, ждала смерть! Они предпочитали встретить ее здесь!
