Некоторые старосты, последовав за своими блоками, добровольно присоединились к этапу; оставшихся Кремер, когда окончился последний натиск, созвал в один из опустевших бараков.
– Сегодня должны уйти еще десять тысяч человек, – сообщил он. У него был очень утомленный вид. На лицах старост недавние потрясения тоже провели глубокие борозды.
– Можем ли мы это допустить?.. В состоянии ли мы оказать сопротивление?.. Кто знает, близко ли американцы? – раздавались голоса.
– Кто знает, – устало сказал Кремер. – Слушайте! Я больше не стану формировать этапы, так и знайте. Воздушная тревога подарила нам драгоценные часы. Может быть, сегодня тревога повторится и эвакуации не будет. А может, фашисты снова устроят облаву как вчера… Пока мы еще во власти эсэсовцев, моя проклятая роль старосты лагеря вынуждает меня выполнять приказы. Поэтому я сообщаю вам приказ о втором этапе, но я больше не буду составлять его, даже рискуя, что нас погонят силой. Вы меня поняли? – Кремер не стал ждать ответа, прочитав его на лицах. – Держитесь! Стойко держитесь! И скажите это вашим.
На пути к баракам старост останавливали взволнованные люди. Противоречивые слухи будоражили заключенных.
– Правда ли, что у Буттштедта выброшен десант парашютистов? И что американский авангард приближается к Эрфурту?
– Знаете ли что-нибудь точно? Выяснили что-нибудь? Верно ли, что сегодня пойдет еще один этап?
Вопросы, надежды, опасения…
Жесткая лагерная дисциплина, все эти годы державшая заключенных под своим гнетом, распалась в хаотической суете последних дней. Никто больше не думал о предписаниях и запретах. Фашисты потеряли власть, и для массы заключенных оставалась только опасность эвакуации или уничтожения.
Бохов с Кремером пошли в барак советских военнопленных. Богорский и несколько руководителей групп Сопротивления уединились с немецкими товарищами в уборной барака. Бохов принес пять пистолетов, которые мгновенно исчезли под одеждой заключенных.
План Богорского был прост. Группы Сопротивления шагают по бокам колонны и прикрывают фланги. Богорский с группой людей – в хвосте. Он рассчитывал, что в конвое будет двести эсэсовцев. Значит, на одного эсэсовца придется четверо красноармейцев. Их задача – молниеносно обезвредить и обезоружить как можно больше эсэсовцев. Остальные должны немедленно ввязаться в бой. Если нападение удастся, этап пробьется в Тюрингский лес и оттуда установит связь с американцами. Если же план не удастся…
– Что ж, – сказал Богорский, – тогда мы будем знать, что выполнили свой долг.
Руководители групп пошли распределять оружие. Богорский остался наедине с немецкими товарищами. Надо было прощаться.
Богорский протянул Кремеру руку и, как в прошлый раз, сказал лишь одно слово:
– Товарищ!
Они молча обнялись.
Грудь Бохова захлестнула горячая волна, когда Богорский безмолвно положил ему руки на плечи. Сквозь хрустальную пленку слез их взоры побратались, обоих всегда связывала братская любовь. Они улыбнулись друг другу.
Заглушая в себе горечь расставания, они оживленно заговорили.
– Я еще должен кое-что вернуть, – сказал Богорский. – Ребенка!
– Он у тебя? – спросил пораженный Кремер.
Богорский ответил отрицательно.
– Значит, все-таки ты стащил его, а мне сказал неправду?.. – воскликнул Бохов.
– Я всегда говорить тебе правда и сейчас говорить в последний раз:
Тот, сияя, кивнул. Состоя в команде, обслуживавшей эсэсовский свинарник, он по распоряжению Богорского выкрал малыша и спрятал его в закутке супоросой свиньи. Там ребенок находится и теперь. Никто в команде об этом не знал…
Немного позже Кремер отправился туда. Он и Бохов решили устроить ребенка в тридцать восьмом блоке.
Команда свинарника тоже сильно поредела после этапов. В кое-как сколоченном сарае, куда вошел Кремер, находилось всего несколько заключенных. Он без обиняков сообщил им о цели своего прихода. Для них было полной неожиданностью, что в свинарнике спрятан ребенок.
– Пойдем, – позвал Кремер одного из поляков-свинарей и вошел с ним в хлев. Перед закутком Кремер остановился. – Он тут.
Поляк пополз мимо потревоженной, расхрюкавшейся свиньи. В глубине, под кучей соломы, он в самом деле обнаружил мальчика. Кремер завернул его в одеяло.
Бохов предупредил обитателей тридцать восьмого блока, и они с нетерпением ждали прибытия малыша. Все пошли за Кремером в общее помещение. Бохов взял у Кремера сверток, положил на стол и осторожно развернул одеяло.
Невероятно запущенный и загаженный, лежал перед ними дрожащий ребенок. Потрясенные, все смотрели на него. Мальчик не производил впечатления изголодавшегося: молодой солдат заботился о его питании, но от ребенка шел отвратительный запах. Кремер выпрямился и засопел.
– А ну-ка, приведите его в человеческий вид…
