Несколько решительных «нянек» сразу же принялись за дело. Они сорвали с малыша грязные лохмотья и обмыли его. Среди «нянек» был поляк. Он ласково заговорил с мальчиком на его родном языке, растер чистой тряпкой озябшее тельце. Потом ребенка перенесли в спальное помещение и уложили в теплую постель. Смущенные и молчаливые, стояли заключенные. Задумчиво покачав головой, Бохов сказал:
– Много горьких часов доставил он нам. Клуттиг и Райнебот гонялись по его следу. Как почтовый пакет, переходил он из рук в руки. Теперь он у нас и останется с нами до конца.
Возможно, не все поняли, что сказал Бохов. Среди обитателей барака было много новичков – французов, поляков, чехов, голландцев, бельгийцев, евреев, украинцев. Бохов, улыбаясь, обвел взглядом стоявших, и они улыбнулись ему в ответ.
Вторая за день воздушная тревога вновь окутала лагерь тишиной. Она длилась много часов, в течение которых не было слышно ни далеких разрывов, ни гула моторов в небе. Громкоговорители в бараках молчали. Пустынный, оцепенелый простирался аппельплац, где еще несколько часов назад царила дикая суета. Даже часовые на вышках стояли, не шелохнувшись. Все было погружено в могильную неподвижность. Трудно было поверить, что недалеко от лагеря шла война.
Затишье продолжалось до вечера. Когда наконец завыла сирена, повышая тон до дисканта, означавшего отбой, лагерь стал понемногу оживать.
Кремер, во время тревоги находившийся в канцелярии, глянул в окно. У ворот все еще царила тишина, зловещая тишина!.. А ведь должны уйти еще десять тысяч человек… С минуты на минуту Кремер ждал приказа об отправке. И тогда начнется облава, ведь он не составил этапа. Но… ничего не последовало.
Успокаивая себя, Кремер подумал: «Тревога принесла пользу: мы выиграли день. Сегодня уже не будет эвакуации».
Но вот у ворот началось какое-то движение. Работники канцелярии бросились к окнам. Колонна эсэсовцев, выйдя из казарм, шагала вдоль ограды к воротам.
«Что случилось?»
И тут же раздался голос Райнебота:
– Лагерный староста с военнопленными – к воротам!
Кремер посмотрел на громкоговоритель: этого он опасался. Тяжелыми шагами направился он в свою комнату, надел пальто.
Приказ Райнебота взбудоражил лагерь. Из всех бараков выбегали заключенные. Когда Кремер подошел к бараку военнопленных, там уже собралась толпа. Бохов, Кодичек, Прибула и ван Дален протиснулись вперед. Неподвижные, молчаливые, стояли они плотной кучкой. Но вот толпа заколыхалась – из барака вышел Кремер с первой партией советских военнопленных. Колонна сформировалась. Последним появился Богорский. На нем была уже не полосатая одежда заключенного, а – как и на остальных его товарищах – изношенное обмундирование солдата Красной армии.
Военнопленные построились шеренгами по десять человек.
Кремер дал сигнал к выступлению. Он сам пошел впереди. Богорский пропустил колонну: он проверял, как распределены члены групп. Затем повернулся к оставшимся.
– До свиданья, товарищи! – крикнул он по-немецки.
Заключенные кивали в ответ. Члены ИЛКа стояли с непокрытыми головами. Богорский приветствовал их прощальным взглядом.
С военной выправкой, характерным, чуть развалистым шагом промаршировали восемьсот человек по аппельплацу. Из переулков между бараками люди смотрели им вслед. Распахнулись ворота. Колонна остановилась, отбивая шаг на месте, затем вновь двинулась вперед. Как только прошел последний человек, ворота закрылись.
Кремер все еще стоял, держа шапку в руке. Надев ее, он медленно пошел через опустевший плац к баракам…
Второго этапа эсэсовцы не потребовали, и день, как это ни казалось странным, окончился без новых событий.
В следующие дни план эвакуации все чаще проваливался. Полностью очистить лагерь, как предусматривал Швааль, уже не было возможности. Участившиеся воздушные тревоги не раз задерживали готовый к отправке этап на целые часы. Иногда вообще не удавалось сформировать колонну. В промежутках между тревогами заключенных без разбора выпроваживали из бараков и, собрав на аппельплаце достаточную толпу, гнали за ворота. Несмотря на тактику задержек, несмотря на спасительные воздушные тревоги, которые задерживали эвакуацию, эсэсовцам за эти дни удалось собрать и выпроводить из лагеря еще до десяти тысяч человек. Из пятидесяти тысяч под конец осталась двадцать одна. Всякий порядок исчез. С каждым днем все явственнее выступали признаки распада. Все упорнее противились изгнанию оставшиеся. Слухи, которые невозможно было проверить, держали заключенных в постоянном возбуждении. То говорили, будто американцы дошли до Калы, юго-восточнее Веймара, то будто бы американские танки показались северо-восточнее Эрфурта. По другим сведениям, американцы уже ворвались в Буттштедт. Сквозь хаос недостоверных новостей просочился слух, будто эвакуация прекращается и начальник намерен сдать лагерь американцам.
Как-то ранним утром над лагерем без предшествовавшей тревоги появились два американских истребителя. Заключенные выскочили из бараков с криками:
– Вот они, вот они!
Однако самолеты, покружив над территорией лагеря, исчезли.
