Команда вещевого склада уже несколько дней не работала. Склад был для заключенных хорошим убежищем. Здесь они не подвергались опасности попасть в этап. Но когда утром разразилась буря, их тоже охватило возбуждение. Лишь во время тревоги они успокоились и тут заметили, что исчез Вурах. Спрятался, что ли, негодяй? На складе ли он еще? Кажется, утром он заступил на вахту.
– Доносчик пропал. Вы его не видели?
Никто ничего не мог сказать. Может быть, доносчик находился в зоне, и его вместе с другими прогнали дубинками к воротам? Может быть, он добровольно примкнул к этапу, чтобы уйти от расплаты? Заключенные вернулись ни с чем. Следует ли доложить об этом Цвайлингу? Многие советовали воздержаться. Не трогай, обожжешься! Может, Цвайлинг сам позаботился о том, чтобы сплавить доносчика? Решили молчать.
В группах Сопротивления началось беспокойство. Они требовали оружия. Их нетерпение грозило подорвать дисциплину. Сноситься с группами через связных было уже недостаточно. Все чаще товарищам из ИЛКа приходилось пренебрегать конспирацией. Быстро все обсудив, они решили посовещаться с руководителями групп.
После наступления темноты более ста человек сошлось в одном из опустевших бараков. Кремер тоже принял участие в этом собрании.
Не успел Бохов сказать вступительное слово, как отовсюду послышались возгласы. Участники требовали организовать вооруженное сопротивление дальнейшей эвакуации. Самым нетерпеливым снова оказался Прибула. Товарищи из польских групп поддержали его. Руководители других групп тоже требовали перейти к активному сопротивлению.
– Лучше погибнуть в бою, чем смотреть, как наших товарищей гонят на смерть, – заявляли они. – Сегодня их десять тысяч, а завтра, может быть, и тридцать тысяч! – Возбуждение нарастало. – Возьмемся за оружие! Завтра же!
Кремер, стоявший в стороне, больше не мог молчать.
– Прежде всего не орите! – стараясь перекричать шум, воскликнул он. – Мы не на забастовочном митинге, а в лагере! Вы что, хотите привлечь сюда эсэсовцев? – Мгновенно воцарилась тишина. – Значит, желаете взяться за оружие? Завтра же?.. Скажите пожалуйста! – Насмешка Кремера многим пришлась не по вкусу. Снова поднялся шум. – Дайте мне договорить, черт бы вас побрал!.. В конце концов, мне, лагерному старосте, приходится тащить самый тяжелый воз, и поэтому у меня есть что сказать. Сколько у нас оружия, я точно не знаю. Вам это лучше известно. Но одно мне ясно: оружия не так много, и оно не настолько хорошо, чтобы сразиться с шестью тысячами эсэсовцев. Я знаю также, что начальник лагеря остережется оставить здесь кладбище, если мы не принудим его нашей собственной глупостью.
– Нашей собственной глупостью?
– Вот так лагерный староста!
– Нет, послушайте! Он берет под защиту начальника лагеря!
– Дайте старосте договорить, – вмешался Бохов.
Кремер засопел.
– Не знаю, все ли вы коммунисты. Я – коммунист!.. Слушайте же внимательно, и вы поймете, что я хочу сказать. – Он выдержал паузу. – Мы спрятали здесь, в лагере, маленького ребенка. Наверно, вы об этом слышали. Из-за этого ребенка нам пришлось немало испытать. Из-за него двое наших товарищей сидят в карцере – вы их знаете. Из-за ребенка пошел на смерть Пиппиг. Из-за ребенка многие рисковали головой. Вы сами, сидящие здесь, подвергались из-за ребенка большой опасности. Порой судьба всего лагеря висела на волоске. Что ж, выходит, это была глупость с нашей стороны – спрятать маленького ребенка?.. Если бы, найдя малыша, мы сдали его эсэсовцам, наш Пиппиг был бы жив, а Гефель и Кропинский не сидели бы сейчас в карцере, ожидая смерти. И тогда вам и всему лагерю не грозила бы опасность. Правда, фашисты убили бы ребенка, но это было бы не так худо, а?
Повисла необычная тишина. Все слушали с напряженным вниманием.
– Скажи, вот
Кремер разволновался. Он хотел сказать еще многое, но говорить ему было все труднее, он начал помогать себе руками, но все-таки не находил нужных выражений и терялся все больше и больше.
