Вдоль забора быстрым маршем двигалась рота эсэсовцев в полном обмундировании. Бохов выбежал наружу. Остальные следом. Между бараками стояли заключенные и смотрели, как сбегают эсэсовцы. Они появились и исчезли так же внезапно как порыв ветра. И снова весь лагерь погрузился в мучительное оцепенение. Доносились лишь звуки лязга, грохота и треска. Близко, чертовски близко…
И вдруг, примерно в десятом часу утра, безжизненную тишину разорвал голос Райнебота:
– Лагерный староста и все старосты блоков – немедленно к воротам!
Заключенные, как бы очнувшись, забегали, зашумели. Перед канцелярией собрались старосты блоков, бледные от волнения. Появился Кремер.
– Пошли!..
У ворот им пришлось постоять. Столпившись между бараками, заключенные не отрывали глаз от ворот. Дежурный блокфюрер отпер калитку в воротах. Вошел Райнебот. Один, без свиты. Его губы кривились в странной улыбке.
Кремер вышел вперед, отрапортовал. Райнебот не торопился. Он медленно натянул кожаные перчатки и расправил их на пальцах. Потом заложил руки за спину, с интересом посмотрел в ту сторону, откуда доносилась канонада, оглядел выстроившихся старост и наконец сказал:
– Господа… – Он цинично ухмыльнулся. – Нам пора уходить… К двенадцати часам в лагере должно быть пусто. – Он взял Кремера за пуговицу. – К двенадцати часам! Вы меня поняли, господин генерал? Ровно в двенадцать лагерь должен построиться. В полной готовности к походу, не то… – Райнебот изящным движением щелкнул пальцем по пуговице и ушел за ворота.
На обратном пути Бохов, шагая среди старост, обмозговывал возможные варианты. Фронт совсем близко! Несколько часов задержки могут спасти всем жизнь. Однако игривый щелчок Райнебота сигнализировал об опасности. О гораздо большей опасности, чем все предшествовавшие… Нужно было выбрать между нею и той надеждой, которая вместе с канонадой звучала над лагерем.
Перед канцелярией блоковых старост окружили заключенные. Вмиг новость разнеслась по зоне:
– В двенадцать часов лагерь эвакуируется!
Заключенные кричали наперебой:
– Не пойдем! Не пойдем! Не пойдем!
Бохов остался у Кремера.
– Ну что? Что? Готовность – три?
Бохов сорвал с головы шапку и провел рукой по волосам. Тяжко принимать решение, ох, тяжко!..
– Готовность – три?.. Нет, еще нет! Пока еще нет! Подождем!..
Солнце поднялось выше. Голубело небо, веял ласковый теплый ветерок. Весенние лучи приукрасили все вблизи и вдали.
Лагерь будто вымер. Неслышными шагами хищника бродила тишина вокруг бараков. Внутри сидели заключенные и молча ждали.
Многие были уже готовы к походу. В уборных группами стояли люди. Сигаретка ходила вкруговую…
В семнадцатом блоке собрались руководители групп Сопротивления. Члены ИЛКа находились у Кремера. Участники групп сидели в бараках, смешавшись с другими заключенными, и вместе с ними молча ждали.
В самых укромных закоулках лагеря притаились бойцы внутрилагерной охраны, готовые в любой миг выхватить из тайников оружие.
До двенадцати оставалось полчаса.
Риоман раздавал сигареты. Предложил и Кремеру, но тот покачал головой – он не курил.
– У них, видно, еще есть возможность удрать, – сказал Бохов, – иначе они не стали бы нас эвакуировать.
И вдруг у него возникли сомнения. Правильно ли, что руководителей всех групп собрали в семнадцатом блоке? Что, если за отказом лагеря эвакуироваться последует облава? Разве не может тогда случиться, что руководители попадут в руки эсэсовцев? Бохов посоветовался с членами ИЛКа. Еще было время предотвратить опасность. Бохов изменил диспозицию. Он послал одного из членов ИЛКа в семнадцатый блок. Собравшиеся разошлись по своим баракам. Но на случай, если эсэсовцы откроют огонь, новое распоряжение гласило: первый же выстрел считать сигналом к восстанию. Тогда молниеносно должно быть роздано оружие и группы столь же молниеносно должны ввязаться в бой со своих исходных позиций. Совещание было окончено, члены ИЛКа разошлись.
Бохов тоже вернулся в свой барак. Кремер остался один.
Двенадцать часов!
Напряжение достигло предела.
Пять минут первого! Ничего нового. У ворот никакого движения.
Засунув руки в карманы, Кремер шагал по комнате. В бараках царила мертвая тишина.
Десять минут первого!
И вдруг – голос Райнебота в громкоговорителе. Этого ждали, и все-таки он больно хлестнул по нервам:
– Лагерный староста! Прикажите построиться!
Кремер стоял, нагнув голову, словно ожидая удара по затылку. Приказ повторили резче, хлестче:
– Марш к воротам!
Бараки загудели.
– Спокойствие, товарищи, спокойствие!
Четверть первого.
Солнце сверкало. Перистые облачка, радуя взор, плыли по голубому небу.
Двадцать минут первого.
Из громкоговорителя раздался крик:
– Где весь состав лагеря? Немедленно выходить!
Кремер остался на месте. Он тяжело повернулся и сел за стол. Широко раскинув локти, он подпер голову кулаками…
В бараках шум стих. Все прилипли к окнам. Аппельплац был пуст.
Внезапно заключенные в передних рядах бараков пришли в движение. Заглядывая через плечи соседей, все старались рассмотреть, что происходит у ворот.
Кремер поднялся и поспешил к окну.
