– Вот он стоит. Сейчас, я что-нибудь надену. – Она исчезла в спальне.
– Давай на улицу!
Ошеломленный Цвайлинг все еще моргал. Клуттиг схватил ящик с посудой.
– Ну, берись живей!
Они подтащили ящик к машине. Гортензия вынесла чемодан. Клуттиг отослал Цвайлинга обратно в дом.
– Через десять минут я вернусь и захвачу вас.
Он усадил Гортензию в машину.
Резко затормозив перед своим домом, Клуттиг вбежал в комнату, вынес два чемодана и уложил их в багажник.
– Надо спешить, садись! – торопил он.
– А Цвайлинг?
– Если собралась ждать этого неудачника, тогда оставайся здесь.
Он завел мотор.
– А его чемодан?
– Да плюнь ты на чемодан! – прорычал Клуттиг. – Ну?
Гортензия быстро села в машину и захлопнула дверцу. Клуттигу хотелось рассмеяться, но он только крякнул. Притянув к себе женщину, он жадно приник к ней.
– Почему бы и нет? – прохрипел он.
Гортензия не противилась.
Клуттиг обуздал свой порыв, толкнул женщину назад на сиденье, переключил передачу и выжал педаль газа.
За одним из столиков казино вместе с Майзгайером и Брауэром пьянствовал Мандрил. Пьяная орда блокфюреров и командофюреров подчищала остатки припасов: с полок хватали бутылки и подставляли пивные кружки под краны, пока оттуда еще текло. Кутеж шел вовсю. Эсэсовцы буянили и орали. Майзгайер и Брауэр, охмелев не менее других, поносили трусливого начальника лагеря и Камлота, который ползал перед Шваалем на четвереньках. Прыщавая физиономия тощего Майзгайера побледнела. Сдавленным голосом он болтал:
– Все они дерьмо! Была бы моя власть, ни одного не оставил бы в живых. Завтра надо сматываться, а может, уже и сегодня ночью.
Здоровенный Брауэр брякнул бутылкой о стол.
– Говорю тебе, завтра тюремный душегуб прикажет тебе опорожнить карцер. Летите, пташки, летите!..
Глаза у Мандрила осовели, но он держался прямо.
– Что у меня в карцере, то мое.
– Браво! – крикнул Майзгайер. – Мандрил, ты молодчина! Молодчина, да еще какой!.. Мы все тебя боялись. Молодчина!
Руки Мандрила лежали на столе, как две колоды.
– Что у меня в карцере, того я никому не отдам. Ни Шваалю и никому другому.
Майзгайер ткнул Мандрила в бок и жестом изобразил, как сворачивают шею.
– Справишься?
– Завтра? – спросил Брауэр с заговорщицким видом.
Мандрил покосился на него.
– Сейчас!
– Майзгайер! – крикнул Брауэр. – Мы в деле!
Мандрил грубо притянул Брауэра к себе.
– Трезвым надо быть для таких дел.
– Я полностью трезв, – кивнул Брауэр.
Майзгайер сдвинул фуражку на затылок. Мандрил встал.
Фёрсте услышал, как они приближаются. Он вскочил с нар, на которых лежал одетый, и прижался ухом к двери своей камеры.
Майзгайер вытащил пистолет. Мандрил сунул оружие обратно ему в кобуру.
– В карцере не стреляют.
Вместе со спутниками он вошел в свою комнату. Вынув из ящика тяжелый гаечный ключ и четырехгранный железный прут, он роздал их приятелям.
– Я не выношу крови, – с тусклой усмешкой сказал он.
Они прошли по коридору и отперли одну из камер.
Фёрсте прижался к двери, раскинув руки, словно распятый, и прислушивался.
Четверо находившихся в камере заключенных вскочили, как только отворилась дверь. В призрачном свете синей лампочки они увидели Мандрила и двух шарфюреров.
Брауэр и Майзгайер сбили с ног двоих, другие, не успев понять, что происходит, тоже упали под увесистыми ударами шарфюреров. Эсэсовцы продолжали бить до тех пор, пока не стихли последние хрипы. Обитатели других камер слышали топот, кряхтение, стоны. Один из сидевших рядом с пятой камерой вдруг отчаянно закричал. Его крик звучал неестественно резко и пронзительно. Тут же закричал еще кто-то.
Гефель и Кропинский, вытянув шеи, вслушивались во мрак.
Мандрил отпер камеру и с руганью вытащил оттуда кричавшего. Оба шарфюрера накинулись на его соседа и смертоносными ударами свалили его.
С звериной силой Мандрил поволок кричавшего к решетчатой двери. Зажав голову своей жертвы между железной рамой и дверью, он надавил плечом на дверь. Послышалось хриплое клокотанье, и тело обмякло. Мандрил перетащил задушенного в камеру и бросил его на убитого.
– Не выношу крика, – сказал он и запер дверь.
У Майзгайера кровожадно дергались губы. Брауэр начал было срывать засов у пятой камеры, но Мандрил остановил его.
– Этих я беру на себя. – Одним прыжком он очутился у другой камеры. – Осторожно, здесь шесть штук! – Он прислушался, за дверью было тихо.
Майзгайер и Брауэр приготовились. Мандрил, чуть помедлив, распахнул дверь. Какая-то фигура выскочила из камеры, за нею еще четыре узника, потом еще один. Брауэр взревел. Мандрила сбили с ног, на него навалился клубок человеческих тел. Эсэсовцы, рыча, стали бить по этому клубку. У отчаявшихся заключенных не хватало сил. Мандрил стряхнул с себя нападавшего, уперся ему коленями в грудь и, схватив за горло, ударил головой о цементный пол.
Несколько минут длилась эта ужасная борьба, несколько жалких, истощенных людей остались лежать трупами.
Неожиданный отпор довел Брауэра до остервенения. Опьяненный кровью и алкоголем, он бродил по коридору и орал:
– Где остальные свиньи?
Гефель и Кропинский забились в угол. С искаженными страхом лицами они стояли, готовые к прыжку.
