Две легковые машины въехали на аппельплац и остановились. Из первой выпрыгнули двое: Клуттиг и Камлот. Из второй вышли Швааль, Вайзанг и Виттиг.
И вот гроза надвинулась! Несколько сот эсэсовцев промаршировали через ворота. Камлот отдал какие-то распоряжения. Были установлены пулеметы, вложены патронные ленты. За пулеметами разместилась цепь эсэсовцев с автоматами и фаустпатронами…
Кремер почувствовал, как запульсировала кровь в висках.
Если откроют огонь, прежде всего пострадают передние бараки. Заключенные в панике отпрянули от окон.
– Начинается! Начинается!
Они метались, заползали под столы и скамьи.
Наиболее храбрые все же остались у окон.
– Начальник поехал по лагерю! – закричали они.
Кремер торопливо окинул взглядом представившуюся картину. На главной вышке и на других началась суета. Часовые устанавливали пулеметы и наводили их на бараки.
Кремер выбежал из комнаты.
Машины проехали в глубь лагеря к последним рядам бараков и остановились. Кремер побежал к ним. Первым выпрыгнул из машины Клуттиг и бросился к ближайшему бараку. Это был барак номер тридцать восемь!
Швааль выбрался из машины.
– Почему заключенные не строятся? – заорал он на Кремера.
Клуттиг ворвался в барак. Его глаза за толстыми стеклами очков сверкали; он быстро огляделся. Все заключенные при его внезапном появлении встали. Рунки поспешно спрятался позади. Клуттиг, выпятив подбородок, осматривал безмолвных людей. Вдруг его глаза расширились. Он оттолкнул двух стоявших перед ним заключенных и шагнул вперед. На столе старосты он увидел ребенка! Мальчик задрожал и испуганно ухватился за Бохова, который обнял его. Клуттиг раскрыл рот, и кадык у него запрыгал. Бохов стоял, не шевелясь. Заключенные оцепенели.
– Ах, вот оно что! – взвизгнул Клуттиг.
В ярости он выхватил пистолет.
И тут произошло неожиданное. В одну секунду вокруг Клуттига образовалась пустота, а перед ребенком выросла стена из заключенных. Ни слова, ни возгласа. Немые фигуры, в упор смотрящие на Клуттига.
Он круто повернулся, словно почуяв неладное. Позади его тоже выросла живая стена, загородившая дверь.
Клуттиг был отрезан.
Вокруг нахмуренные лица, опущенные руки, кулаки. Глаза, внимательно следящие за каждым его движением… Клуттиг был похож на пойманного зверя. Он чувствовал, что люди насторожились и готовы броситься на него. Стрелять?.. Он вскинул пистолет.
И тут – новая неожиданность. Заключенные у двери, члены тайных групп, расступились… В этом был безмолвный вызов… На скулах Клуттига вспыхнули красные пятна. У него отнялся язык, во рту пересохло.
– Ах, так!.. Значит… – прохрипел он и одним прыжком очутился за дверью.
Увидев Кремера, стоящего перед начальником лагеря, несколько старост подошли ближе.
– Почему заключенные не строятся?! – снова заорал Швааль.
Кремер сделал шаг вперед.
– Они боятся штурмовиков, которые обстреливают железные дороги и маршевые колонны.
Швааль пожал плечами и подбоченился.
– Вы находитесь под нашей защитой. Даю вам еще полчаса. Если лагерь не построится, я прикажу очистить его силой.
Подбежал разъяренный Клуттиг, и в тот же миг завыла сирена – так неожиданно, что Швааль, испугавшись, вскочил в машину. Сирена продолжала выть.
– Гауптштурмфюрер! – крикнул Камлот из машины.
С пеной у рта Клуттиг набросился на Кремера и ударил его кулаком по лицу.
– Проклятый пес! – рявкнул он.
Кремер отшатнулся.
Клуттиг впрыгнул в машину, поднял пистолет. Какой-то староста вскрикнул. Но Клуттиг уже нажал на спусковой крючок, потом второй раз, третий… Выстрелы прогремели один за другим. Кремер взмахнул руками, словно собираясь догнать умчавшуюся машину, и упал ничком. Сирена все еще выла.
Из ближайших бараков выбежали заключенные. Бохов протиснулся через толпу и склонился над Кремером.
– Скорей в лазарет!
Перевернув скамью, на нее уложили Кремера и бережно понесли к Кёну.
В бараках возле аппельплаца выстрелов не слышали. Теснясь у окон, заключенные видели только, как прошли в обратном направлении машины. Камлот, проезжая мимо заволновавшихся эсэсовцев, выкрикивал им какие-то приказания.
Вой сирены съежился и затих.
Увидев в окна, что эсэсовцы забирают оружие и беглым шагом спешат за ворота, заключенные возликовали:
– Удирают, удирают!
Подавленные и молчаливые, Бохов и блоковые старосты обступили стол, на котором лежал раненый.
Кён работал уверенно и спокойно. Зондом он извлек из груди две пули. Он продезинфицировал раны, два санитара наложили бинты.
– Опасно для жизни?
Кён молча отошел к раковине, вымыл руки, затем повернулся к Бохову, задавшему вопрос, и отрицательно покачал головой:
– Его не загубит никакой Клуттиг!..
Уже два часа длилась тревога. Заключенные радовались. Где-то в долине, по-видимому, шел отчаянный бой. В воздухе стоял непрерывный гул. Слышны были выстрелы орудий, разрывы снарядов, и казалось, что эти звуки все приближались.
Кремера уложили в комнате санитаров. Кён сидел рядом и ждал его пробуждения. Наконец раненый пошевелился и открыл глаза.
– Ну?.. Что такое? – сердито и удивленно спросил он, увидев над собой лицо бывшего актера.
– Воздушная тревога, – ласково ответил Кён.
