Готовый к прыжку стоял и Фёрсте в своей камере. «Если только войдут… – думал он, – если войдут…» Но здесь мысль обрывалась. Фёрсте испугался принятого им решения, которое подсказал страх смерти: первого, кто войдет в камеру, он схватит за горло. Однако дверь его камеры осталась запертой.
Зловеще мрачное выползало утро из ночи. Вяло, постепенно сменяло оно черный цвет на тускло-серый. Фёрсте сидел на койке. Всю ночь он ждал смерти, ибо знал, что его, свидетеля, Мандрил не оставит в живых.
Серое утро вползало в камеру Фёрсте. Бледный свет будто сделал стены камеры зрячими. Серые и безмолвные, они смотрели на узника. Беспомощен и беззащитен был этот человек. Тенью жил он в карцере, тенью и умрет. Последние остатки сопротивления иссякли в нем за эту ужасную ночь. И все-таки под пеплом души тайно тлела искра. Надежда раздувала эту искру, и Фёрсте с отчаянием искал возможности спасения. Оставалось для этого не так уж много времени. Чем дальше растекалось утро по стенам, тем короче становился срок. Может, удастся затаиться в камере? Стоит ли хватать Мандрила за горло? Есть ли в карцере уголок, где можно спрятаться? Подгоняемые страхом, одна догадка сменяла другую.
Нечто подобное испытывали и Гефель с Кропинским. Убийственная ночь пронеслась над ними. Они знали, что остались в живых потому, что должны были умереть последними. Они стояли, прижавшись плечом к плечу. В слабом свете заглянувшего в окно утра они видели друг друга, и каждый по выражению лица товарища, как в зеркале, видел свое лицо – болезненно расширенные глаза, в которых светился страх затравленного существа.
– Может, Мандрил тут больше нет? – прошептал Кропинский. – Может, он уже прочь?
– Он еще здесь, – решительно возразил Гефель. – Я знаю, чувствую. Если бы они все сбежали, то ночью прикончили бы нас вместе с остальными. Он еще придет к нам. Сегодня придет… – Взор Гефеля, блуждая по стенам камеры, остановился на двери. – Смотри, Мариан, мы сделаем так. – Гефель, сжавшись, стал в углу рядом с дверью. – Я буду стоять здесь, а ты там. – Гефель указал на противоположный угол, и Кропинский забился туда. – Когда он войдет, сразу хватай его за горло и дави. Сможешь?
Кроткого Кропинского нельзя было узнать. Он сощурил глаза, выпятил челюсть, руки его медленно сжимались и разжимались.
– Я нагнуться и дернуть его за ноги.
– Нет! – сказал Гефель. – Не так! Когда он войдет, я изо всей силы ударю его в живот. У него перехватит дух, а ты сдавишь ему горло.
Лихорадочно они смотрели друг на друга, по выражению лица товарища проверяя свою волю и силу, потом плотно прижались к стене и стали ждать, что дверь распахнется в любой момент… ждать… ждать…
Рассвело. Ночь была необычайно тревожная, наполненная отзвуками войны. Пал Эрфурт, и тем самым открылась прямая дорога на Веймар. Американцы готовились к решающему удару. Несмолкающий грохот усиливался с часу на час. Район вокруг лагеря становился театром военных действий.
Но никто из двадцати одной тысячи оставшихся в лагере заключенных еще не знал, что в эту беспокойную ночь кровавая смерть носилась по карцеру, не знал, что свирепый Клуттиг удрал первым, а другие эсэсовские офицеры лихорадочно укладывают вещи и держат наготове свои машины. Сегодня у фашистов последняя возможность бежать, иначе их захватят американцы.
Но они еще были на месте. Еще стояли на вышках удвоенные посты часовых. По мере того как светлело, их черные фигуры выступали все более отчетливо, грозные в своей неподвижности, с поднятыми воротниками шинелей.
Стоит дать приказ взяться за пулеметы, фаустпатроны и огнеметы – и десяти минут сосредоточенного огня будет достаточно, чтобы истребить в лагере все живое.
Путем вооруженного восстания предупредить катастрофу – таково было последнее, принятое на рассвете решение ИЛКа. С этой минуты имели силу только приказы Бохова как военного уполномоченного.
По его распоряжению группы не покидали бараков, готовые к действию в любую минуту, а у хранилищ оружия вновь были установлены посты. Стараясь не привлекать внимания часовых на вышках, дозорные внутрилагерной охраны держали под постоянным наблюдением долину на северном склоне лагеря. Их снабдили даже полевыми биноклями.
Вдали непрерывно грохотал и перекатывался гром. Иногда разрывы были так близки, что казалось, снаряды взрываются в сотнях метров от лагеря. Охваченные беспокойством, заключенные рано вышли из бараков. Они стояли на дорогах, недоверчиво поглядывая на вышки и ворота. Вдруг все пришло в движение. В небе промчалась эскадрилья американских истребителей. Заключенные ликовали.
– Летят! Летят!
Однако самолеты исчезли вдали. Бохов тоже выбежал с несколькими товарищами и смотрел вслед уносящимся самолетам. Рядом с ним, сжав губы и засунув руки в карманы, стоял Прибула.
– Почему ты все ждать последней минуты? – мрачно спросил он.
Бохов не ответил. Каждый нерв у него был натянут. Разрывы все учащались. Вблизи и вдали строчили пулеметы.
