Дежурный блокфюрер кричал на кого-то, быстро и сторожко постукивали деревянные башмаки… В громкоговорителе раздался щелчок включенного микрофона, загудел ток, и чей-то голос вызвал капо, ведавшего учетом рабочей силы. Через некоторое время другой голос пригласил какого-то оберштурмфюрера к начальнику лагеря. Потом через ворота протопало множество деревянных башмаков, будто провели конский табун. Блокфюрер бесновался, орал… Гефель стал внимательнее, оцепенение прошло. Он вслушивался в деловую суету лагерного дня, которую раньше совсем не замечал. Теперь она врывалась ему в уши, подобно тревожным звонкам трамвая. Возникали странные мысли. Ты же в концентрационном лагере! А что это такое? Он вдруг обнаружил, что совсем забыл о внешнем мире, о тамошней жизни. Ни мыслью, ни чувством он не мог проникнуть по ту сторону колючей проволоки. Единственно сущим и понятным были рявканье блокфюрера, вечные крики, топот и суета. В минуты напряженного внимания эта действительность тоже показалась Гефелю призрачной, нереальной. И вдруг он подумал совершенно отчетливо: «Нет, ведь это все не настоящее, это просто наваждение!»
И в эту призрачную действительность из безвестной дали вдруг влетели слова, исполненные бесконечной нежности: «…горячо целую тебя…»
Но и они прозвучали призрачно, мелькнули каким-то пунктиром…
Гефель дрожал от охватившего его озноба. Он таращил глаза на откидную створку «кормушки», забыв о стоявшем рядом Кропинском… И тут что-то будто восстало внутри него, словно открылось второе дыхание, и Гефель внезапно увидел действительность! Она была далеко, но она приближалась, неудержимая, на танках и пушках!
Тут он вспомнил о Кропинском.
– Мариан, – выдохнул он, так как говорить было запрещено.
– Так? – дохнул в ответ Кропинский.
– Американцы подходят все ближе… Ждать недолго.
Кропинский ответил не сразу:
– Ведь я говорить, всегда…
Больше они не произнесли ни слова. Стояли, не шевелясь. Но в душе каждый почувствовал опору. Вновь пробудившееся ощущение жизни горячей волной растекалось по жилам.
Клуттиг волновался, словно актер перед выходом на сцену. Он сидел с Райнеботом в столовой. Взяв бутылку вина, они расположились в укромном углу и шептались. Стекла очков Клуттига азартно поблескивали. Ему не терпелось посмаковать «добычу» заранее. Райнебот сощурил глаза.
– Сперва мы им хорошенько всыплем, – предложил он. – Потом пусть поварятся в собственном соку, а ночью – допрос до признания.
Клуттиг, беспокойно ерзая на стуле, пил бокал за бокалом.
– А если ничего не вытянем?
Райнебот утешил его:
– Будем лупить до тех пор, пока они не забудут, самцы они или самки. Не беспокойся, запоют соловьями. – Райнебот отпил глоток, смакуя. – Не надирайся! – упрекнул он Клуттига, который залпом осушил очередной бокал.
Клуттиг нервно облизал губы.
– А вдруг мимо? – спросил он озабоченно. – Промахиваться нам нельзя!
Райнебот был невозмутим. Откинувшись на стуле, он холодно ответил:
– Знаю, Роберт, знаю!
Клуттиг горячился за двоих.
– Что ты за человек, Герман? Как ты можешь быть спокоен?
Рисуясь, Райнебот вытянул губы и наклонился к Клуттигу. Тот впитывал в себя каждое слово, которое нашептывал ему Райнебот.
– Сейчас самое время показать, на что мы годны. Ты что-нибудь понимаешь в психологии?.. Так вот, слушай, господин помощник начальника! Гефель и другой… как его… для лагеря умерли. Их единственное общество теперь – мы. Ты, я и Мандрил. Пусть думают, что сам господь бог от них отвернулся. – Он постучал пальцем по локтю Клуттига. Тот, не отрываясь, смотрел в хитрое лицо Райнебота. Затем, выждав, пока его идеи проникли в мозг Клуттига, юнец продолжал: – Чем более заброшенными они себя будут чувствовать, тем легче нам удастся расколоть их. Мандрилу позволим забавляться с ними, как ему угодно, только не угробить.
Клуттиг кивнул в знак согласия.
– Мы выколотим из Гефеля одно имя за другим. Все будет ол райт… Изучать английский язык и быть начеку! Понятно, господин помощник начальника лагеря? – Он встал, бормоча: – «К оружию, народ!»
– Куда? – спросил Клуттиг.
– Лупить, – любезно ответил Райнебот.
– Прямо сейчас? – Клуттиг осовелыми глазами смотрел на Райнебота.
– Куй железо, пока горячо! – промолвил тот.
Мандрил отпер камеру. Молча схватив Гефеля, он вышвырнул его в коридор. За ним последовал Кропинский. Мандрил повернулся к ним спиной и запер камеру. Гефель и Кропинский обменялись взглядом, полным испуга, но и решимости. Пинками Мандрил погнал арестованных по коридору мимо Фёрсте, прижавшегося к стене, и вывел из карцера. В большой комнате блокфюреров в противоположном крыле здания уже стояла «кобыла». Здесь толклись свободные от службы эсэсовцы, которых привлекло предстоявшее зрелище. Позади «кобылы» сидел на стуле Клуттиг и покачивал ногой. Когда Мандрил втолкнул обоих узников в комнату, Райнебот подошел к Кропинскому и взял его за пуговицу куртки.
– Где жидовский ублюдок? – спросил он. Кропинский ничего не ответил, и Райнебот повысил тон: – Подумай, поляк!
У Кропинского забегали глаза, он искал лазейки:
