– Я не понимать немецкий…
Это прозвучало беспомощно и нелепо.
– Ах, ты «не понимать немецкий»? – отозвался Райнебот. – Мы тебе сейчас дадим урок немецкого языка.
Не без умысла Райнебот принялся сначала за Кропинского. Пусть Гефель посмотрит. Райнебот дал знак.
Трое блокфюреров схватили Кропинского и толкнули к «кобыле». Его ноги засунули в особый ящик-хомут и крепко зажали. Затем эсэсовцы сдернули с Кропинского штаны и уложили его грудью на лоткообразную решетку. Ягодицы выступали вверх. Отработанными приемами два блокфюрера схватили поляка за запястья и прижали плечи. Третий прижал его голову к решетке. Теперь тело лежало неподвижно, словно привинченное. Тем временем Райнебот и Клуттиг готовились. Райнебот тщательно натянул кожаные перчатки и согнул длинную, в палец толщиной, камышовую трость, проверяя ее словно рапиру. После этого началась экзекуция.
Гефель стоял вытянувшись, сдавленный крик комом застрял в горле, сердце отчаянно стучало. «Кобыла» притягивала его взор. Райнебот расставил ноги и, примериваясь, коснулся тростью голых ягодиц. Изящным движением он размахнулся, и в тот же миг трость со свистом рассекла воздух. Хлясть! Кропинский дернулся, это было заметно лишь по тому, как чуть приподнялось зажатое эсэсовцами тело. После Райнебота стегнул Мандрил. Его удар, нанесенный с такой же силой, но без спортивной элегантности Райнебота, пришелся в поясницу.
Кропинский хрипел, его поясница дрожала. Блокфюреры еще сильнее придавили ему плечи. Теперь снова взял трость Райнебот. Он сладострастно выпятил нижнюю челюсть и, прищурившись, нацелился в огненно-красную полосу, оставшуюся от первого удара. Кропинский пронзительно вскрикнул. Мандрил с равнодушным видом деловито бил по почкам. Удар следовал за ударом. Райнебот почти со снайперской меткостью бил по одному и тому же месту. Набухший рубец лопнул, брызнула кровь и потекла по ногам. Кропинский, полузадушенный, глухо стонал. Райнебот, казалось, только и ждал этого.
Его плотоядная улыбка стала жестче, глаза сузились в щелочки, а трость точно ложилась на кровоточащую рану. Кропинский обмяк. Райнебот и Мандрил прервали экзекуцию. Блокфюреры отпустили безжизненное тело, и один из них вылил ведро воды на потерявшего сознание поляка. Райнебот пристально поглядел на Гефеля. Тот словно остолбенел. На его лице застыл ужас. Он почувствовал, что Райнебот смотрит на него. Их взгляды встретились. Райнебот видел, как подействовало на Гефеля зрелище, и был доволен. Тонкая улыбка играла у него на губах, он перевел взгляд на Клуттига, как бы делясь с ним впечатлением. Мандрил тем временем закурил.
Кропинский зашевелился, пытаясь подняться. Казалось, ему не удается сориентироваться. Блокфюреры схватили его и снова прижали к решетке. Мандрил отбросил сигарету, и экзекуция продолжалась. Придя в себя от холодной воды, поляк начал кричать, эсэсовцы с трудом удерживали его метавшееся тело. Градом сыпались свирепые удары, пока наконец оба палача не нашли, что довольно. Блокфюреры стащили истерзанного Кропинского с «кобылы» и отшвырнули в сторону. Кропинский рухнул мешком.
– Встать! – рявкнул Клуттиг.
Кропинский машинально повиновался. Цепляясь дрожащими руками за стену, он поднялся и стоял, шатаясь.
– Натяни штаны, свинья! – снова заревел Клуттиг. – Ты что, своим добром похвастать захотел?
Кропинский повиновался, как автомат.
Окровавленным концом трости Райнебот ткнул Гефеля в грудь и указал на «кобылу». Жест означал приглашение: прошу занять место.
Негнущимися ногами Гефель сделал несколько шагов, и блокфюреры распластали его на «кобыле».
Со времени ареста прошло уже несколько часов, а в лагере пока все оставалось по-прежнему. Между лагерем и карцером не было контакта. В лагерь никогда не проникало вестей о том, что происходит в карцере. Лишь по утрам, когда к воротам вызывали носильщиков, заключенные знали, что Мандрил опять кого-то прикончил.
Конечно, с Гефелем и Кропинским не станут расправляться так быстро. Но это больше всего и волновало Бохова. Он был один в бараке. Рунки находился в канцелярии, а дневальные понесли в кухню бачки. Бохов малевал для блокфюрера дурацкие изречения, и его мучила тревога. Он отбросил перо и подпер кулаками голову. Необходимо прежде всего оповестить группы Сопротивления. Но это можно сделать только вечером, когда вернутся с работы. А что еще разыграется до тех пор? Голова Бохова раскалывалась от дум. Может быть, все его опасения беспочвенны? Может быть, Гефель выстоит и скорее умрет, чем… Но он еще жив, а пока он жив, не исчезла опасность… Бохов уперся взглядом в стол.
Неужели он желает Гефелю смерти?
Содрогнувшись, он отбросил эту жестокую мысль в глубь своего сердца… в самую его бездну. Да, он желал Гефелю смерти!
Однако бесконечные тревожные мысли расплывались, как круги по воде. Бохов подумал об оружии, которое спрятано в надежных местах. Гефелю были известны некоторые тайники. Однако о карабинах в цветочных ящиках он не знал.
