Они с радостью объяснили бы ему, чем является на самом деле внутрилагерная охрана, но лишь похлопали Пиппига по плечу:
– Не бойся, малыш, мы все понимаем!
Они исчезли так же тихо, как и появились.
Пиппиг убрал инструменты и расположился в углу, подстелив старые шинели. Заснуть он не мог. Обхватив руками колени, он сидел в ожидании рассвета.
Три пистолета, конечно, не были единственным оружием в лагере. Как человек дисциплинированный, Пиппиг подавлял в себе любопытство, но ему все-таки хотелось узнать побольше. Он догадывался, что существует какое-то подпольное руководство, но в точности ничего не знал. Пиппиг уткнулся подбородком в колени. Черт возьми, Руди, жалкий битый пес среди других таких же жалких битых, ты уже столько лет живешь в этом аду с одной-единственной мыслью в твоей глупой башке: беспросветная каторга когда-нибудь кончится, так или иначе… А что ты, темный человек, понимаешь под этим «так или иначе»?
Розгами гнала судьба Пиппига к концу. Жизнь или смерть. И в самом деле, разве не был он битым псом, который сидел сейчас на задних лапах в углу и с удивлением вдруг обнаружил, что другие, которых он считал такими же жалкими и битыми, давно уже сломали розги о колено и «так или иначе» превратили в решительное «либо – либо». Горько было Пиппигу сознаться в этом.
Почему он не вместе с ними, ведь Гефель один из тех? Не потому ли ему не доверяют, что он мал ростом и у него кривые ноги? Кого он знает из «тех»? Никого!
Может, Кремер тоже с ними? Наверняка!
«Завтра, – решил Пиппиг, – завтра я поговорю с Кремером. Не хочу быть жалким псом, смирившимся с «так или иначе»!
Было еще темно, когда Пиппиг после сигнала «подъем» вышел из склада. На дорожках между бараками было оживленно. Дневальные со всех сторон тянулись к кухне, чтобы затем разнести по баракам большие бачки с эрзац-кофе.
В бараке отсутствие Пиппига не заметили. Там уже прибирали постели. Однако сосед Пиппига по нарам все же спросил его, где он был ночью.
– У девочек, – ответил Пиппиг таким тоном, который исключал дальнейшие расспросы.
Между тем весть о случившемся дошла до Бохова. Вскоре после подъема связной Бохова узнал от капо внутрилагерной охраны о ночных событиях на складе. Сначала Бохов рассердился было на своевольного Кремера, который превысил полномочия. Однако, вспомнив, что в команду вещевого склада затесался сомнительный субъект, одобрил перемену хранилища, тем более – с этим нельзя было не согласиться – что коротышка Пиппиг проявил особую находчивость. Слова Пиппига связной передал буквально: «Задница шарфюрера как-никак самая надежная крышка…»
Бохов невольно рассмеялся.
Фёрсте теперь уже знал, чего хотят от арестантов из пятой камеры. Ночные допросы, а также разговоры между Райнеботом, Клуттигом и Мандрилом кое-что открыли ему. О том же, что происходило в лагере, он в силу своего изолированного положения не знал ничего определенного. Существовала вроде бы тайная организация, и камера номер пять должна была стать тем каналом, через который эсэсовцы рассчитывали проникнуть в ее скрытые коммуникации. Это Фёрсте себе уяснил.
Его отец был крупным чиновником в Вене, и сам Ганс Альберт Фёрсте, закончив образование, тоже поступил на государственную службу. После оккупации Австрии его арестовали вместе с отцом, и он долгие годы скитался по тюрьмам, пока наконец не осел в Бухенвальде. Фёрсте назначили в карцер. Здесь он и остался. Мандрил сделал его уборщиком. В отличие от своего предшественника, бывшего штурмовика, убитого Мандрилом, Фёрсте не принимал участия в истязаниях арестованных. Потому их с Мандрилом их ничего не связывало.
Фёрсте безропотно выполнял свою работу. Он был в карцере «тенью» Мандрила. Тому никогда не приходилось его звать, в нужную минуту Фёрсте оказывался на месте. Мандрилу ни о чем не надо было заботиться, все содержалось в полном порядке. И Мандрил за многие годы привык к своей «тени».
С тех пор как Гефель с Кропинским попали в карцер и у Фёрсте наладилось общение с электриком, служителю карцера захотелось помочь обоим несчастным. Но что он мог сделать?
Он знал, что Гефель и Кропинский пока еще не должны были умереть. Пока… После пытки струбциной Гефель в лихорадке валялся на мокром и холодном цементном полу. Не только Кропинский, но и Фёрсте опасались, что больной в бреду может выдать тайны, которые он до сих пор так стойко хранил.
Подметая и без того чистый пол, Фёрсте беспокойно сновал мимо пятой камеры, куда только что вошли Райнебот, Клуттиг и Мандрил. Они загнали Кропинского в угол и с любопытством наблюдали за Гефелем, которого трясла лихорадка. Он бредил. Виски у Гефеля посинели и распухли. Нижняя челюсть дрожала, зубы выбивали дробь.
Мандрил покуривал сигарету. Клуттиг, нагнувшись, прислушивался. Разрозненные слова, обрывки фраз слетали с трясущихся губ Гефеля. То шепот, сбивчивый и горячий, то выкрики:
– Ты… прав… Вальтер… ты… прав…
Гефель застонал и открыл мутные глаза, его веки дрожали. Стеклянным взглядом он всматривался в пустоту, но не понимал, где находится. Потом, судорожно прижав руки к груди, вдруг закричал:
