Клуттиг присел на край кровати и нервно почесал под мышкой. Нужно было действовать немедленно. Наскоро одевшись, Клуттиг помчался к лагерю. Через стражу у ворот он предупредил часовых на вышках, что идет в лагерь; захватил с собой одного блокфюрера, на ходу объяснил ему, в чем дело, и побежал к шестьдесят первому блоку. Влетев за перегородку, он включил яркий карманный фонарь и рявкнул:
– Встать!
Поляки повскакали с тюфяков сонные, ничего не понимающие. Цидковский инстинктивно набросил на свой топчан одеяло и встал рядом.
Клуттиг заметил его движение и фонарем сбросил одеяло на пол. Оцепенев от ужаса, Цидковский и санитары уставились на пустую постель… Клуттиг и не догадывался, как поразило поляков исчезновение ребенка. В бешеной спешке он обыскивал помещение, отшвыривая ногами тюфяки. Боясь заразиться, он не решался притрагиваться к чему-либо руками и поэтому ворошил все сапогом и рыскал глазами по бараку. Ничего не найдя, он погнал поляков перед собой в помещение для больных. Там он осветил фонарем каждый угол, потом скомандовал:
– Всем встать!
В «закромах» зашевелились «легкие» больные, «тяжелые» остались лежать.
Клуттиг направил луч фонаря Цидковскому в лицо.
– По-немецки понимаешь, собака?
Цидковский кивнул:
– Я немного.
– Пусть все встанут! Живо, живо! – замахал руками Клуттиг.
Цидковский передал приказание по-польски. Из «закромов» выползли больные поляки и выстроились в ряд. К ним присоединились заключенные других национальностей, которые теперь сообразили, что от них требуется. Клуттиг осветил фонарем все пары.
– А эти что? – рявкнул блокфюрер, указывая на лежащих.
Цидковский всплеснул руками:
– Умирают или уже умерли…
– Врешь, негодяй! – заорал на Цидковского Клуттиг, второпях не представляя, где искать первым делом. – Черт побери, долой этот сброд! – И он сбросил сапогом с тюфяка одного из лежавших. Поляки принялись поднимать тяжелобольных с тюфяков. Их приходилось складывать друг на друга, потому что в помещении было тесно. Больные, выведенные из своей летаргии, стонали и всхлипывали. Клуттиг топтал тюфяки и шарил под ними сапогом. В конце концов он сдался, не в состоянии проверить сотни тюфяков.
Тогда он загнал Цидковского и санитаров за перегородку.
– Где ребенок? – пронзительно кричал он. – Сейчас же давайте его сюда, сволочи!
Санитары спасались по углам от его яростных пинков. Цидковский, все еще недоумевая, куда делся ребенок, бормотал:
– Нет ребенок. Где ребенок? – На глазах у Клуттига и блокфюрера он сорвал одеяло и тюфяк. – Где ребенок? – озирался он в отчаянии.
Клуттиг понял, что продолжать поиски бессмысленно. Задыхаясь от ярости, он пнул Цидковского и в сопровождении блокфюрера тотчас покинул инфекционный барак.
В бараке было темно, и поляки-санитары с трудом различали друг друга. Ощупью они принялись за работу, мало-помалу привели все в порядок, отправили растерявшихся «легких» в их «закрома», а «тяжелых» на тюфяки. Потом, полные недоумения, вернулись в свой закуток. Где ребенок? Что за чудо свершилось? Вечером Цидковский взял малыша к себе, а ночью он исчез!
Трудно было предположить, чтобы он сам убежал из барака. Поистине божье чудо! Четыре человека стояли, глядя друг на друга, и не знали, что и думать. Цидковский медленно опустился на колени, сложил руки и, уронив голову, закрыл глаза.
– Пресвятая Дева Мария…
Трое санитаров последовали его примеру.
С той же быстротой, с какой он мчался в лагерь, Клуттиг прибежал домой и вызвал по телефону Гая. Тот находился в своей квартире, неподалеку от тюрьмы. Он еще не лег, ибо тоже готовился к бегству. Сидя в кабинете, он разбирал бумаги и сжигал их пачками. За этим занятием и застал его телефонный звонок.
– Что ты говоришь! – закричал Гай. – Нигде не мог найти?.. – Его охватило бешенство. – Проклятая сволочь!
Он яростно брякнул трубкой.
Пиппиг пошевелился, вытянул согнутые ноги. Краткий миг пробуждения был благодатен, пока к Пиппигу не вернулось ощущение действительности и он не вспомнил, где находится и что с ним произошло. Одновременно вернулась боль, огнем пылавшая во всем теле. Она грозила вновь утопить в бреду сознание, и Пиппиг в безмолвной борьбе с нею собирал все силы, стремясь сохранить ясность разума: он знал, что его часы сочтены.
Пиппиг проверял свою способность рассуждать. У него еще возникали мысли, он их отчетливо различал. Но между ними не было связи. Во рту пересохло, нёбо, казалось, было оклеено бумагой. Но это было вызвано его общим состоянием, Пиппигу не хотелось пить. Он долго лежал неподвижно, с любопытством прислушиваясь к своим страданиям. Душегуб, когда Пиппиг упал на пол, бил его сапогом по пояснице. Вероятно, с почками что-то неладно. Здесь, по-видимому, и был «очаг огня». «Неужели можно умереть от повреждения почек?» – удивился Пиппиг. Но эта мысль уплыла, явились другие мысли. «Как хорошо, что я… пистолеты… еще успел… днем позже и…»
