Дамьян склонил голову набок. Улыбнулся хитро, прищурив желтые глаза.
— Я знал, что что-то есть. Я рад. Я и правда тебя люблю. Не знаю, что значит любить, но, наверное, это оно и есть.
— Что ты чувствуешь?
— Я не хочу тебя обидеть, это впервые. Очень странное чувство, даже унизительное: я как будто слабым стал. Всех, кого я не люблю, я убиваю. Мать тоже убил, она ведь лишила меня отца.
— Но ты помогал ей.
— Конечно, у меня же в тот момент крыша поехала. Если хочешь совсем 'здоровый' разговор и немного откровений, то могу сказать, что я прекрасно понимаю, что делаю, где начинается моя ненормальность и что я псих. Я знаю о нормах, как минимум, что я отличаюсь от здоровых людей, но мне нравится, что я делаю. Нравится убивать. До того, как мать зарубила отца, я был нормальным, а когда взял топор и отрубил его руку, то внутри что-то сломалось. Странное чувство. Попытки говорить со мной, как со слабоумным, меня обижают, Радмила. — Он говорил серьезно, без привычной ему улыбки. Тогда я впервые поняла, насколько он в действительности другой. Под напускной улыбкой он серьёзен и спокоен. Настоящий убийца.
— Прости. В дурке иначе горло перегрызут, если не говорить ласково… если не соглашаться.
— Я понимаю, все хорошо. Я бы не стал терпеть это, если бы не полюбил тебя. Убил бы.
— Как?
— Так, чтобы было больше крови. Зубами бы, — усмехнулся Ян, — перегрыз артерию на шее. Как ни банально.
— Очень мило.
— Не переживай, я такого не сделаю. Наоборот, я скорее подставлю свою шею для твоих зубов. Ну, уже доктор спешит. Иди, не то снова санитарки шептаться о тебе будут.
— Обо мне какие-то сплетни ходят? — Я действительно удивилась, не подозревая таких вещей за спиной.
— Разумеется. Медсестры и санитарки часто говорят о твоих 'похождениях' ко мне. Плетут все, даже говорили, что кто-то видел, как мы занимались сексом. Похвалили мой член. Сказали, двадцать плюс. Про член-то правда, а вот тебя под собой не помню.
Я неловко заглянула в книгу.
Ты же читала новости, Милка! Он убивает всех просто так. Нелюдь!
Мое солнце, ты выглядишь сказочно. Наверное, я влюблён в твоё существо.
Глава третья.
Я не стала дожидаться доктора Милоша; ушла скрытно назад, ближе к палате Мины Лютич. Та с угрюмым лицом грызла большой палец. Стоило внимательнее приглядеться, я увидела, насколько она была жестока к себе и ненормальна: под кровью выступала фаланговая кость.
— «Нужно ей зубы вырвать, больше пользы будет», — подумала я. — Мина, может, тебе принести палку?
— Зачем?
— Ты же как собака. Зачем грызть свои руки, если можно попросить палку?
— О-о, не-ет, Радмила, я есть львица. — Она показательно рыкнула, оскалив красные зубы. — И первой, кого я покараю, будешь ты-ы.
— Ясно. А как же дружба? Интересно, все дурики так растягивают гласные?
— М-м, — она коротко задумалась, вновь оторвав зубами кусок плоти. Ниточка мышцы растянулась, совсем эластичная, и порвалась. Мне это действо отдалось вдоль по позвоночному столбу, как ток по проводам. Словно откусила она мое мясо на пальцах, а не своё. Я задумалась о вкусе.
— Да, Мила, прости мою грубость. Разум туманный, наверное, из-за конца света.
— Все нормально, Мина. Хочешь, я обработаю твои руки?
Девушка впервые взглянула на то, что сотворила с руками. Я видела в ее серых стеклянных глазах рождение сочувствия и эфемерного осознания, это почудилось мне занятным зрелищем: словно человек, спустя годы слепоты, увидел мир и своё уродство в зеркале. Мина Лютич расплакалась и обняла свои руки, что-то зашептала, чтобы замолить грех кровожадности перед телом, точно наконец осознала его мимолетность и способность к разрушению. Я злорадствовала, что мой разум оставался чистым, наблюдая за Миной. Я не была хорошим человеком.
— Да, пожалуйста… — взглянула она на меня жалобно. — Только не зови тех уродов-санитаров, они больно связывают, а потом, когда ты уходишь, глумятся надо мной. Трогают.
— Хорошо. — Я завязала волосы в пучок, наученная опытом общения с острыми шизофрениками: дважды мне вырывали волосы. На теменной области черепа у меня осталась лысая брешь с монету. Также взяла бечевку и отворила дверь. Я уже достаточно выучила ее поведенческие особенности, чтобы спокойно войти в изолятор. Мне известно, что иногда — крайне редко — она возвращает себе возможность мыслить, как здоровый человек. Одной мне было строго запрещено входить к Мине, но я отчего-то посочувствовала ей сегодня, одиннадцатого декабря, и зашла одна. — Руки, Мина. Я несильно.
Связав запястья, я начала методично заливать раны антисептическим раствором и накладывать бинты с синтомицином. Мина стесненно глядела из-под челки. Она мило улыбнулась мне, спросив:
— Ты хочешь детей?
— К чему вопрос, Мина?
— Ты бы была хорошей матерью. У тебя руки мягкие, как у моей.
— Ты ведь ее задушила.
