Я брела по пустой дороге и сомневалась в своём решении: я не сказала об оружии во власти Дамьна. Я знала, что моё молчание даёт ему свободу и возможность убивать. Я не подстрекатель, но и не честный человек. Моё молчание убийственно. Под ноги попался пакет, и я его пнула, со злостью, адресованной к себе же. Не знаю, почему, но я убила персонал лечебницы. Наверное, мне даже жаль, особенно доктора Милоша Петич, но особо совесть не грызла. Так же, как если случайно наступишь на хвост своей кошки: жаль, но ненадолго. Да, я должна быть по ту сторону дверей палаты, и именно в меня должны колоть препараты. Не я, а меня.
Дверь в дом хлопнула, и я вошла в кухню, где поставила говядину на средний огонь. На суп. Мне, как врачу психов, теперь лезли мысли о вкусе человеческого мяса. Дамьян сказал, что оно схоже со свининой, чуть жестковато и немного сладкое, будто его тушили с ликёром. Может, вишнёвым. Он также говорил, что тема каннибализма гнусна, табу для человечества: нам претит думать о сородичах, как о пище, которую можно разрубить на куски и сварить. Но это лишь сладость от предвкушения, это запретный плод, попробовав который, придёт осознание добра и зла. Так считали психопаты: Джеффри Дамер, Чикатило, Альберт Фиш.
Перед сном я позвонила отцу, он рассказал, что его дела пошли в гору. Он обставил квартиру и мастерскую новой мебелью, сделал ремонт и почти накопил на старенький мустанг девяносто второго года. Мы обменялись будничными вестями и пожелали хорошей ночи. Перед сном я посмотрела новости на ящике и уснула под гнусные слова корреспондента: Америка открыто высылает войска на Россию. Знамение смерти.
*Ход истории в данном произведении не соответствует реальной истории мира. Данная война вымышлена.
Я ненавижу тебя, урод, — так я сказала отцу. Я хотела его смерти.
Твоя мать потаскуха, а ты… Сдохни, тварь! — крикнул он мне в ответ.
Глава четвёртая.
Громкий стук в дверь; такой, что обвалилась штукатурка. Я спросонья ничего не поняла, почудилось, что где-то рядом взорвалась бомба. Я накинула халат на нагое тело и устремилась к незваному гостю. Теряться в догадках о ночном госте пришлось недолго: я открыла дверь и увидела своего белого убийцу в свете луны. Ещё тёплая кровь свернулась в желеобразные комки на его руках, дрожащие от движений. Алая смесь эритроцитов, тромбоцитов и лейкоцитов лучилась и сверкала, как бриллиант. Для Дамьяна она и была ценным бриллиантом. Он стоял на крыльце и улыбался мне, весь багровый от чужой крови и надышавшийся свободой — этим чарующим ароматом ночи, снежной и белой. Снег хрустнул под его босыми ногами, уже синими от обморожения. Ян был почти обнажённый: в одном лишь халате пациента психбольницы.
— Доброй ночи, мое солнце, — улыбнулся парень.
— Ян… Ты… Что ты наделал? — почти шепетом спросила я. Я чувствовала, как мои ноги дрогнули от перенапряжения. Как голова закружилась, и разум будто лопнул. Как будто меня встряхнули, и я упала на бетон. Он будто по-настоящему расколол мой висок; это острая боль и звук, такой как разбившееся яйцо.
— Я сбежал. Прости, доктор Милош не хотел меня отпускать, и я его вспорол от кадыка до лобка. У него оказалась пластина в позвоночнике, видимо, травма.
— З-зачем ты пришёл? Откуда..
— Знаю где ты живешь? Документация в шкафу главврача. Там есть твой адрес, Радмила Офелия Црнянская. Очень красиво, я поражён. Можно? — он чуть невинно и смущенно указал на ступни. — Я замёрз.
— Д-да, да, проходи скорее. — Я взяла его за руку и провела в спальню: там было самое отапливаемое помещение, самое уютное; к тому же, чемодан с медикаментами и дверь в ванную. — Сколько времени ты провёл на улице?
— Не считал, наверное, долго. Я хотел принести тебе подарок, ну, из цветочной лавки, но там стояла скорая. Видимо, кому-то было очень плохо. По дороге убил какого-то пацана, потому что он бил щенка арматурой. Теперь его голова как на пике в центре города, на заборе парка. Чувствую себя Владом Дракулой. Хороший был человек, наверное.
— Ты ранен?
— Нет, ты меня вылечила своим сиянием, мое солнце.
— Пошли, — я протянула ему руку, — пойдёшь в душ. Давно ведь сам не мылся?
— Да, как попал в дурку. Санитары скребут спину какой-то наждачкой, это малость неприятно.
— Ну да, они специально так. Глумятся.
— Нет, неприятно то, что меня мыли мужчины.
— А, — удивилась я, — да, действительно. Ты голоден?
— Самую малость. Хочешь меня покормить? — он снова мне улыбнулся. — Корми, я весь твой. Сегодня и всегда.
В ванной в красную плитку я стянула с Яна халат и включила холодную воду. Он смиренно вошёл в душевую кабину и склонил голову, обнажив лопатки острым каплям воды.
— Как только начнёшь чувствовать ноги и руки можешь добавить тёплой воды. Сразу не надо, это вредно, ты как кусок айсберга.
— Хорошо. Не хочешь остаться со мной?
— Нет, я пойду согрею суп.
Он молча согласился и потянулся к гелю для душа. Прочитал этикетку, гласящую о чарующем аромате яблок и вишни, а затем увидел 'опасную' бритву на стиральной машине. Спросил:
— Можно?
