Я не участвовала в погребении тех пяти трупов — всё сделал Ян. Ничего необычного: просто вывез тела убитых в сторону леса, на их же авто. Меня же мучил кипяток в душе, я хотела смыть с себя всю грязь — даже вместе с кожей. Губка, которой я обычно начищала унитаз и ржавые трубы, металлическая, вся в грязи — ей я начала соскабливать кожу на груди. Чувствительные соски взвыли от боли, пустили кровавое молоко, но я не останавливалась: ритуал дожен был пройти без казусов и остановок, иначе пришлось бы начинать заново в той же последовательности. То же чувство, которое не давало мне жить, сколько себя помню: будь то навязчивое желание опустить кисть в кипящую кастрюлю — приходилось отговаривать себя, или чтение книг — моё я заставляло перепрочитывать один и тот же абзац до тех пор, пока интонация не показалась бы подходящей. Я могла час читать одно и то же. И сейчас я тёрла унитазной губкой декольте, пока не содрала всё в кровь.
Груди зажгло, особенно, когда я встала под лейку душа. Наверное, я закричала, когда моё тело начало вариться под напором кипятка. Ворвался Дамьян и замахал руками, отгоняя клубы пара.
— Мила!
— Не смотри!
— Хорошо, хорошо, я не смотрю. Закрыл, честно. Что случилось? — я не видела его глаз, но руки с интимных мест опустила.
— Все нормально, Дамьян. Я-я просто включила кипяток случайно. Обожглась.
— Не ври. Тут вся комната в тумане, как в болотах. Давно кипяток хлещет.
— Так всегда, я моюсь горячей. — Наверное, я осмелела, потому сказала грубо: — Не твоё дело, что я делаю в ванной. Личное пространство. Запомни: я его ценю.
— Такие, как я, не знают, что такое личное пространство, Мила.
— Угрожаешь?
— Нет, конечно. — Дамьян развернулся и прошёл к двери. — Выходи скорее, без тебя мне плохо.
— Там все в крови ведь. Отчего же плохо-то? Твоя среда обитания.
— Только она и держит меня от вскрытия вен.
— Ох, — вздохнула устало я, понимая, что в место бойни придётся вернуться и вновь увидеть кусочки мозгов, когда-то думавших о спасении Сербии от головореза Дамьяна Костич. — Собирай пока вещи, не сиди.
— Я с радостью пороюсь в твоём нижнем белье, чтобы взять в дорогу.
— Не вздумай. Бери то, что может тебе пригодиться в пути. Не знаю, что у маньяков в приоритете. Не смотрела выпуск «обзор сумки серийного убийцы».
— Это легко, мое солнце: перочинный нож для выкалывания глаз, тесак на отсечение головы, топор для больших костей, типа берцовых или поясничного отдела, зубчатый, или хлебный, для сухожилий. Это мой личный арсенал. Хочу купить хирургический инструментарий, знаешь, в таком металлическом чемоданчике. Чтобы иголочками разного размера прямо в зрачок, и под ногти, да поглубже; скальпелем — наживую мошонку отрезать; она такая желто-белая внутри, а потом сразу кровить начинает. Ну и молоток там ещё есть, кусачки, сверло. Как-нибудь я тебе покажу, как откусить часть зуба с нервом и приложить туда льда. А сверлом дырочек в голове наделаем, тебе понравится, похоже на то, когда дуб сверлишь.
— Уходи, я буду одеваться.
Меня вырвало сразу, как Ян ушёл. Недавно я вкручивала шуруповертом саморез в деревянный шкаф — я крепила зеркало — и сравнение того скрипучего трещания с ввинчиванием сверла в голову меня вывернуло. Словно я сама пару недель назад просверлила чужой череп, и фантомное чувство дребезжащей руки от силы вкручивания сверла в твёрдую кость пробежало под кожей вдоль мышц. Запахло сырым мясом и костями, точно я наклонилась к отрезанному скальпу и глубоко вдохнула. Глухой запах грязных волос.
Спустя полчаса я вышла, натертая до мяса, как морковь без шкуры. Я надеялась, что Ян уберёт следы убийства, но он не стал. На полу и стенах — кровавые разводы, уже почерневшие. В углах гостиной ошметки кости и мозга. И он, с маленьким ножичком, лежащий на диване. Ян метнул оружие — да, оружие, ведь в его руках даже зубочистка становилась предметом насилия — мимо меня. Нож воткнулся в стену у моего правого уха, наверное, в миллиметре: я чувствовала холод металла на мочке.
Дамьян вальяжно встал и выдернул орудие из стены, не отрывая потемневших глаз от меня. Он был близко, я не привыкла столь тесно стоять рядом с мужчиной. Где-то внутри я их стеснялась, ведь считала себя уродливой. Ян просто смеялся надо мной? К чему эта демонстрация? Он хочет показать, что я теперь его жертва? Что мне не уйти живой? Да, я уверена.
В конце этой книги я погибну. Из-за него.
— Ты прекрасна, мое солнце, — Ян коснулся моей мочки — там защипало. Кровь на его пальцах: моя. Белый ангел облизнул палец и улыбнулся. — Самая сладкая из всех, что я пробовал.
— Зачем ты это сделал?
— Чтобы подойти поближе.
Я смутилась. Немилосердно толкнула Яна в грудь, позабыв о его гематомах, как распустившиеся фиолетовые пионы на рёбрах, и отошла в кухню. Не знаю, зачем, открыла холодильник и выпила ледяного молока. Горло внутри заморозилось.
— И как ты собралась бежать в Англию? Я серийный убийца, помнишь? Мое лицо на всех улицах Призрена висит. Кричит, как когда-то давно, пару веков назад: живым или мертвым! Особо опасный ублюдок!
