Усталая и печальная, она отправилась в Порто-Пиа, твердо решив не оставаться долго в посольстве. Ее вызвался сопровождать генерал сэр Ричард Бригбетт. Белокурый, с багрового цвета лицом генерал-майор был симпатичный и веселый кутила, любивший основательно выпить. Будучи военным атташе, он гораздо больше занимался изучением качества игристого фалернского вина, чем состоянием фашистской милиции, и поражал римлянок пылкостью своего темперамента.
– Милая леди Уайнхем – говорил он, поднимаясь по большой лестнице, украшенной портретом королевы Виктории, – не знаю, любите ли вы Италию; что же касается меня, то я очарован римлянками и ни за что не хотел бы быть отозванным из Рима.
– Я вижу, генерал, что одиночество холостяков, подобных вам, один только миф… Но так как вы знаете римское общество лучше меня, расскажите мне о местных красавицах.
Они прошли зеленую гостиную и уселись за одной из красных порфировых колонн в бальном зале. На хорах играл оркестр. Окна были раскрыты и с лужайки доносился шум голосов.
– Не принимаете ли вы меня за ходячую газету? Правда, я посещаю Жокей-клуб, скачки в Париоли, обеды в Кастелло дел-Чевари и вечера в Эксцельсиор-паласе, где принято танцевать в промежутке между двумя манифестами «черных рубашек»[70]. Французский Сирано[71] нашел бы здесь материал для своего вдохновения, скорее остроумного, чем злого. Посмотрите на эту красивую женщину в платье цвета мов… Красивый профиль, не правда ли?
Портрет Альма Тадема[72], исправленный Саржаном[73]. Это маркиза Дель-Монте… Бианка Дель-Монте, молодая вдова, пользующаяся большим вниманием принца Томачелли, который сейчас беседует с женой посла. На-днях я их видел вместе в дансинге «Бонбоньерка». Они вели такой разговор:
– Cariss mа, почему бы нам не провести медовый месяц на Капри? – спрашивал принц.
– О вы ведь знаете, что я страшно боюсь морской болезни.
– Любовь, возразил принц, вернейшее средство против этого.
Тогда маркиз, сделав гримаску, живо ответил:
– Возможно… Когда мы будем ехать туда, это, пожалуй, поможет… но как быть на обратном пути?
Леди Диана с любопытством посмотрела на скептическую невесту Томачелли и поднялась. В салоне было жарко. Герцог де-Санта-Кроче, представленный ей послом, вызвался сопровождать ее в сад. Герцог был молодой человек, с бледным лицом и черной бородкой à lа Франциск I. Усевшись рядом с Дианой у входа в освещенную голубым светом аллею, он заговорил с нею на чистейшем английском языке. Проходили пары, слышался разговор, из гостиной доносились заглушенные, синкопированные звуки джаза. Герцог де-Санта Кроче вынул сигару и, закуривая ее, сказал:
– У вашего посла, леди Уайнхем, встречаешь самых красивых женщин Рима, – вы первая из самых таинственных женщин.
Замечание герцога задело любопытство леди Дианы. Она ждала, чтобы он окончил, но, так как он молчал, она спросила:
– Что побуждает вас так говорить?
– Ничего, леди Уайнхем; пустяки, например – присутствие на сегодняшнем вечере одного человека, деятельность которого меня интригует…. Впрочем, к чему говорить вам об этом; все равно вы не знаете, о ком идет речь.
– Не будет нескромностью спросить, как его зовут?
– Пожалуйста. Я говорю об Анджело Ручини.
Леди Диана вздрогнула. С большим усилием, подавив волнение, она проговорила почти безразличным тоном:
– Ручини… Я, кажется, слыхала эту фамилию.
– Граф Анджело Ручини? Венецианец? Вы вероятно, слыхали его имя здесь?
– Я, кажется, знакома с ним… Да… Довольно красивый малый, не правда ли?
– Больше, чем красивый… красавец, большой характер, но странно загадочный. Даже его близкие друзья не знают, что он делает, чего он желает, о чем думает. Современная Италия слишком прозаична; если бы он родился лет триста тому назад, он был бы больше у места. Во времена Сфорца он перевернул бы всю Ломбардию.
– Граф сегодня здесь?
– Я видел, как он прошел, когда мы входили в сад. Если вам угодно, я представлю его вам.
– Почему же нет; любопытно рассмотреть поближе вашу редкую птицу. Деловой венецианец – явление довольно редкое.
Герцог отправился на поиски Ручини.
Леди Диана обмахивалась веером, сидя в кресле. Сумрак парка помогал ей скрывать предательскую бледность, выдававшую ее непобедимое волнение. Жалобные звуки джаза причиняли ей страдание, а минорные завывания саксофона натягивали нервы.
Вдруг она вскрикнула от прикосновения чьей-то руки к ее обнаженному плечу. Она обернулась. За ней стоял Ручини, незаметно подошедший по луговой траве. Без слов, он скользнул рукой по кисти ее руки и пожимал ее вместе с браслетами и кольцами, как господин, уверенный в своем праве.
Леди Диана не говорила и не могла говорить. Она была как бы заколдована этим внезапным появлением, обезоруживавшим ее и внушавшим тяжелые предчувствия. Веселые звуки джаза казались ей трагической пародией на тему Вагнеровских норн. Она инертно оставляла свою руку в руке человека, которого она ждала столько дней, о котором столько думала. Сколько писем писала она ему; но он никогда не прочтет их…
