Лицо его приняло оскорбленно-надменное выражение.
– Да я не на тебя намекаю, – расхохотался Ильин. – Ты на свой счет принял, что ли? Вот чудак-человек! Это же просто анекдоты.
– Три, – уточнил Баширов. – Три анекдота. И все про алкоголиков. А я ни разу службу не пропустил из-за запоя, между прочим. И в бурьян не падал спьяну. Или в эту… в капусту. Намеки не по адресу, товарищ майор.
– Ты чего в бутылку лезешь, лейтенант?
– Ни в какую бутылку я не лезу. Да, не трезвенник. Но и не пьянь подзаборная. Меня отец учил: пей, да дело разумей. А он инженер, между прочим. Не хрен с бугра.
На этот раз задетым почувствовал себя Ильин. Баширов как бы дал понять, что полицай не ровня инженеру. Если копнуть глубже, то получалось, что хрен с бугра как раз Ильин. Такой намек. Как будто папаша Баширова в чем-то превосходил майора полиции.
– Интеллигенция ни хрена пить не умеет, – сказал Ильин, приглаживая редкие пряди, раздутые ветром. – Косеют быстро и неделю похмеляются. Слабый народ.
– Мой батя любого перепьет, – заявил Баширов.
Еще один камушек в огород начальства. Это начинало действовать на нервы.
– Что ты все о выпивке да о выпивке, лейтенант, – досадливо произнес Ильин. – Других тем нет? Такой молодой, а на уме одна водка. – Он придержал растрепавшиеся волосики на макушке. – Закрой окно, дует. Жарко ему!
Они долго ехали в неприязненном, отчужденном молчании.
Баширов представлял, как заберет все камни, а начальника подставит, или сдаст, или того хуже. Ход мыслей Ильина практически ничем не отличался. Уставившись на корму идущего впереди БМВ, он прикидывал, стоит делиться с Пороховым справедливо или нет. Здравый смысл подсказывал, что разумнее соблюсти устную договоренность. Ничего, не страшно, ведь всю добычу Порохов и Ильин поделят между собой. На двоих, а не на четверых. Подручным ничего не обломится. Пусть радуются, что живы… пока что живы. Потому что это вопрос времени.
За этими размышлениями Ильин не заметил, как задремал.
Погода радовала. Воздух был таким прозрачным, что было видно далеко, сколько хватало глаз. Каждую деталь можно было разглядеть до мелочей, как будто зрение неким удивительным образом многократно улучшилось.
– Гляди-ка, паутинки летают, – заметил Мануйлов, с наслаждением подставив лицо сентябрьскому солнцу. – Бабье лето.
– Почему, кстати, бабье? – заинтересовался Белый.
Емельянов знал ответ, но промолчал. Ему хотелось услышать, что скажет Мануйлов. Иногда этот человек делал совершенно невероятные умозаключения, заставляющие дивиться прихотливости процесса мышления.
Все трое стояли возле прокатной «шкоды», на багажнике которой виднелись остатки недавнего пиршества: промасленная бумага, колбасные шкурки, срезанные с сыра корочки, хлебные крошки, вскрытая банка сардин, банановая кожура, пластиковые стаканы с чайными пакетиками.
Мануйлов курил, сильно выпячивая губы перед тем, как выпустить дым. Белый выковыривал зубочисткой грязь из-под ногтей. Емельянов, двигая усами, сосал конфету.
– Бабье – потому что ласковое, – пояснил Мануйлов. – Бархатный сезон, пляж, баба нежится на песочке…
– Голая? – спросил Белый.
– Почему бы и нет?
– Мне нравится.
– Ты молодую бабу представил? – осведомился Емельянов, хрустя истончившимся леденцом.
– Ну, – подтвердил Белый, заранее готовясь к подвоху.
– А надо старую.
– Почему? – спросили парни так слаженно, словно всю жизнь пели дуэтом.
– Потому что, – ответил Емельянов, с удовольствием глотая сладкую слюну, – что название это к нам из северной Европы перекочевало. Там начало осени старушечьим летом окрестили. Последние теплые деньки, когда бабульки выползают на солнышко кости погреть. Вот вам и бабье лето, поняли?
Белый скривился и сплюнул. Мануйлов щелкнул окурком в кусты лесополосы, за которой слышался непрекращающийся шум машин на шоссе.
– Обидно, – сказал он. – Ничего святого в этой жизни не осталось.
– Баба на пляже для тебя святое? – поддел помощника Емельянов.
Мануйлов промолчал, всем своим видом показывая, что на глупые вопросы не отвечает. Белый отвернулся, расстегнул штаны и принялся мочиться, делая это шумно, как конь. Емельянов прислушался к своим ощущениям, взял из бардачка рулон туалетной бумаги и направился в заросли.
– Приберите тут! – крикнул он на ходу. – И не вздумайте мусор под кусты совать, проверю.
– Гадить, значит, на природе можно, а мусор выбрасывать – нет, – прокомментировал Белый, когда Емельянов скрылся среди зелени. – Логика где?
– Откуда у него логика? – презрительно буркнул Мануйлов. – Вся кровь от мозга к члену отхлынула. Он только о своей Вареньке и думает.
– С чего ты взял?
– В пустоту пялится и лыбится. Не о бане же мечтает.
– Подведет он нас под монастырь со своими мечтами. – Белый сплюнул. – Не нравится мне все это. Засада, блин. Что это за засада, про которую заранее известно?
– Ты про Варюху?
– Ну да. Скажет она своим водилам, чтобы ехали другой дорогой, и чего тогда?
– Сосать лапу, как мишкам, – сказал Мануйлов.
– Я не хочу сосать лапу, – поморщился Белый.
