– То есть, что у нас получается? Получается, что при попустительстве Быстрицкого в поход ушла слабая, неподготовленная группа. Грубо говоря, ребята погибли по его вине.
– По своей тоже. Не первоклассники, всё-таки, могли бы сообразить, что не тянут.
– Может, они и сообразили. Но что им оставалось делать? Возвращаться домой несолоно хлебавши?
– Я бы вернулся.
– Это ты бы вернулся. Сейчас. А в двадцать лет?
– И в двадцать бы вернулся.
– Потому что ты – это ты! Тебя, сам говорил, в пятнадцать искалечило. На своей шкуре узнал, что такое неоправданный риск. А у них такого опыта не было. И у меня, кстати, в мои двадцать – тоже. Я бы не вернулась.
– Н-ну… – Саша задумался. – Может, ты и права. Слушай, иди сюда! – Он выбросил сигарету, расстегнул куртку и прислонил Веронику спиной к себе. Запахнул её в полы куртки, обнял. – Надо по дороге в какой-нибудь ТЦ заскочить, пуховик тебе купить. А то у меня уже нервов не хватает – слушать, как зубами стучишь.
Пуховик они купили. Красивый, лёгкий, нарядного жёлтого цвета. Снятую куртку Вероника затолкала в пакет.
Выйдя из торгового центра, приехали к отделению полиции. Недалеко находилась столовая. Пока нагрузили тарелками подносы, пока сели за стол – подошёл парень в полицейской форме. Один из тех двоих, что приезжали на уазике. Поздоровался, сел напротив. Положил на стол прозрачный файлик со стопкой бумаг внутри.
– Вот, Санёк. Всё, что нарыл, распечатал. На электронку скидывать – сам понимаешь. Не дай бог вскроется.
– Понимаю. – Саша благодарно пожал парню руку. – Спасибо, дружище! Выручил.
Придвинул к парню бумажный подарочный пакет. В пакете негромко звякнуло.
– Да ну, Сань, ты чего! Не надо было…
– Надо, надо. Ты на меня время потратил. Ну и я, если чем смогу – обращайся.
Парень кивнул.
– Свои люди, чё. – Забрал пакет и ушёл.
Закончив с обедом, Вероника и Саша отнесли подносы на стойку и принялись просматривать бумаги.
Верхние листы содержали информацию о девушке, которую они встретили у шаманки. Как и ожидалось, почти ничего. Двадцать два года, не замужем, родители живут в том же посёлке. Отец работает в котельной, мать в артели народных промыслов.
– Народные промыслы – это всякие поделки?
– Ага. Варежки вяжут, полотенца вышивают… Но мать нам не интересна. А вот отец, работающий в котельной, другое дело. Котельная – это угольная пыль. Которой как нехрен делать забивается бензобак. Парней на сервисе, куда прокатную машину отогнали, я попросил, чтобы фильтр не промывали. Если получится, отправлю на экспертизу.
– В смысле, «если получится»? В чём ты сомневаешься?
– В том, что мне разрешат её проводить. Я же в отпуске, помнишь? Официально ничего не расследую.
– И не собираешься?
– А как я соберусь? Тут не моя земля. Местную шаманку я ни к одному из московских дел не притяну при всём желании. И даже если бы была моя – на каком основании дело открывать?
Вероника вздохнула. Оснований, получается, действительно нет. Не рассказывать же Сашиным коллегам на серьёзных щах историю о том, как за ней гнались духи горы Мертвецов… Она молча принялась фотографировать документы, касающиеся девушки.
– Дальше. Вот это всё, как я понимаю, Быстрицкий, – Саша приподнял над столом приличную стопку. – Давай, может, пополам поделим?
– Давай.
Веронике досталось начало.
Иннокентий Аркадьевич Быстрицкий родился в Свердловске, здесь же закончил школу и поступил в УТИ. Учился на кафедре истории партии, при СССР была такая дисциплина. Изучали её, судя по разъяснениям гугла, люди, подобные Быстрицкому – пионерские и комсомольские активисты, планирующие дальше продвигаться по этой линии. Туризмом Быстрицкий увлекался с детства, со школьного туристического кружка. Закончив пятый курс, поступил в аспирантуру и тогда же стал руководителем турклуба. Это было, как поняла Вероника, любимое детище Быстрицкого. Сам он в походы ходить перестал, всё свободное время съедала бумажная работа, но с большим энтузиазмом рапортовал о пройденных маршрутах, новых направлениях, свершениях, достижениях и категориях. Причём делалось это не для галочки, турклубом Быстрицкий действительно горел, каждый успех принимал как собственную победу. И трагедия на горе Мертвецов стала личной трагедией Быстрицкого. Это читалось даже в казённых строках протоколов.
«Вы поймите: все эти ребята были моими друзьями. Я лично знал каждого из них! Олега и Ниночку знаю четыре года, с первого курса. Они собирались пожениться… До сих пор не могу поверить. Такие опытные туристы. Они просто не могли, не имели права погибнуть!»
Ни о каких духах в восемьдесят восьмом году Быстрицкий ещё не заикался. Он искренне не понимал, как могла сойти лавина там, где они никогда не сходили, и искренне горевал.
После того, как умерла Нинель, а сразу следом погибли Морозов, Сердюков и повесился Лыков, Быстрицкий поник окончательно. Наказания по партийной линии – которое, как поняла Вероника, вполне могло последовать – он избежал, но в институте не остался. Закончив аспирантуру, распределился в НИИ с непроизносимым названием.
