— Как никогда потрудились! — ответил тот, словно дал излиться своей наивысшей удовлетворенности, и добавил: — Пусть маленько побудут наверху… Подышат.
Назар аккуратно и решительно сдвинул с наручных часов обшлаг. Время в самом деле летело!
— Заметь, уже девятнадцать сорок три. С двадцати всем вахтам рыбной фабрики отбой. — Полез с гаечным ключом в отверстие, чтобы нащупать у основания кран-балки крепежный болт.
Степенный Игнатич излучал всегдашнее добродушие. Ласково пошлепал избавительницу от переноски рыбной муки на себе, успокоил:
— А уже все. — Последнее слово он произнес сердито.
— Как?.. А это, по-твоему, что? Скажешь, не хлябает? Сойдет? — учинил спрос Назар.
Игнатичу потупиться бы и помолчать, а он, боясь не сказать то, что казалось ему страшней всего («Может, ты взаправду хочешь уличить меня, что недобросовестный, я же все равно на тебя не обижусь, потому что кто мы с тобой?.. Не в одной упряжке?»), пододвинулся к Назару:
— Не знаешь, почему так? Мы в чем-то «за», а тем не менее на самом-то деле… упрямцы какие-то, у нас все выходит наоборот.
Назар вгляделся в Игнатича, посмеиваясь, с укором: мелешь, мол, чепуху как будто. Проверил, нельзя ли еще довернуть контргайку. А Игнатич подгреб к себе плоскогубцы, автогенный резак, зубило. Затем, оглядев в смене обработчиков тех, кто переносил «гофру», уронил руки и признался:
— Какое-то слишком замысловатое таинство в том, как ведут себя люди. Один я ни за что не вникну.
«Угостились наши… — подумал Назар о том, как разошлось по рукам шампанское. — Среди комсостава кое-кто со мной вместе только до известного времени… Под влиянием Зубакина. Тогда ж, в его кабинете, что было-то?.. Потом… Что-нибудь еще случится, возможно. Я уже не смогу ничего, не осуществлю никакого маневра… Повернут куда не надо, останусь точно Робинзон Крузо, в одиночестве.
Тут Игнатич приблизился к Назару чуть не вплотную и, не поворачивая голову, взглянул, не наблюдал ли кто за ними.
— Вся наша головка сговорилась… Отсидится, не пойдет на Новый год. Тем самым… Соображаешь? Не то что, досадят… Тебе будет хуже, — сказал огорченно, приглушенным голосом.
Назар схватил Игнатича за ворот. Потом взялся за свою левую скулу — на ней, у крепко сжатых пальцев, побелели суставы: «Собственники! С каким норовом! Хотят забрать все свое, до последней бутылки — или ничего им не надо!»
— Не осчастливят своим присутствием!.. — проговорил, не смея до конца поверить, что будет так. — Игнатич! — снова привлек к себе предсудкома. — Налицо!.. Нашкодили матросы. Прости, вытянули. Да что! Выжрали свою долю, как самые последние… Так их за это… всего лишить? Оставить без праздника? Мы, не падкие на выпивку, в состоянии эйфории… станем веселиться, черт бы все побрал, хотя он ни при чем. Петь и плясать. А они — как? Будут за дверью? Чем займутся? Что с к а ж у т? Если мы действительно порядочные, к о л л е к т и в и с т ы… нельзя этого допустить! Не по-человечески.
— Не по два же раза их приглашать! Много чести! Не придут — хрен с ними.
Это Назар принял без каких-либо оговорок, сказал себе: «Ладно!» А сам тотчас же обвел ищущим и гневным взглядом твиндек.
Наборный механизм телефона отсчитал три цифры. Назар назвал капитана:
— Анатолий Иванович!.. («Как ты отнесешься к акции комсостава? Куда повернешь? Мне это надо… не затем, чтобы учесть. Я решился — и будь что будет».) Ну да, — и прискорбно, и неуверенно сказал Назар в телефонную трубку. — В общем-то понятно, кому сейчас нужны эксцессы. Не Лето, хоть тоже способен колобродить. Зельцерову со старшим механиком. Только им. Чтобы у тебя появилось кое-что… Смог бы создать на меня приказ. — Сразу попробовал решить задачу: «Отчего у Зубакина опять такой задор? Может, Нонна не отвергла его домогательств? Или — так тоже вполне — любит, когда все вокруг него закручено до последней степени и бурлит, как за бортом».
— Вдвоем с тобой разопьем! — вожделенно сказал Зубакин. — Или мы, как эти… изболели, совсем уже никуда, немощные?
«Такие штрихи к внутреннему портрету! — ничуть не огорчился Назар. — Философ Диоген любил сидеть в бочке, большую часть жизни провел в ней. А Зубакин все время отдает лодке, так сказать, соответственно специфическим мокрым условиям. К тому же перепады…» Сказал ошалело:
— Оно бы, конечно, можно! — Тотчас неестественно слабо засмеялся. Затем вроде бы понял, какой у них разговор: — Выхлещем! Попируем!.. — Ничуть не обрадовался. А как хотел всегда-всегда общий воз тащить с капитаном «двойной тягой». Тогда б никто не вздумал уходить в сторону от общих интересов.
В забывчивости, что ли, Зубакин чуть не извинился перед своим первым:
— Зачем-то я понадобился в промысловой рубке. Меня ждут. Если тебе захочется — можешь брякнуть туда.
